Записки охотника

Краткое содержание рассказа
Читается за 82 минут(ы)

Цикл состоит из 25 рассказов, которые пред­став­ляют собой зари­совки из жизни поме­щиков и мелкого дворян­ства первой поло­вины XIX века.

Хорь и Калиныч

Пора­зи­тельна разница между внеш­но­стью и бытом мужиков Орлов­ской и Калуж­ской губерний. Орлов­ский мужик мал ростом, суту­ловат, угрюм, живёт в осиновых избёнках, ходит на барщину и носит лапти. Калуж­ский оброчный мужик обитает в просторных сосновых избах, высок, глядит смело, лицом чист и бел, торгует и по празд­никам ходит в сапогах.

Охотясь в Жизд­рин­ском уезде, я позна­ко­мился с калуж­ским поме­щиком Полу­ты­киным. Несмотря на неко­торые стран­ности, Полу­тыкин был страстным охот­ником и отличным чело­веком. В первый же день он пригласил меня пере­но­че­вать к себе в имение. Однако до имения было далеко, поэтому по пути мы заехали к Хорю, одному из мужиков Полу­ты­кина.

Его усадьба, состо­явшая из нескольких сосновых срубов, возвы­ша­лась на расчи­щенной лесной поляне. Хоря не оказа­лось дома. Нас встретил его сын Федя и провёл в избу. В избе было чисто, не видно было ни прусаков, ни тара­канов. Вскоре на телеге к дому подка­тили остальные сыновья Хоря — шесть молодых вели­канов, очень похожих друг на друга. Мы сели в телегу и через полчаса уже въез­жали на двор господ­ского дома.

За ужином я спросил Полу­ты­кина, почему Хорь живёт отдельно от прочих мужиков. Полу­тыкин рассказал, что примерно 25 лет назад дом Хоря в деревне сгорел, и он пришёл к отцу Полу­ты­кина с просьбой пере­се­лить его на болото, пообещав за это платить хороший оброк. Полу­тыкин-старший согла­сился и положил Хорю оброку 50 рублей. С тех пор Хорь разбо­гател и теперь платит уже целых 100 рублей оброку. Полу­тыкин пред­лагал Хорю отку­питься, но тот отка­зы­вался, ссылаясь на нехватку денег.

На следу­ющий день мы опять отпра­ви­лись на охоту. Проезжая через деревню, мы оста­но­ви­лись у низенькой избы, чтобы захва­тить с собой Кали­ныча, высо­кого и худого крестья­нина лет сорока. Калиныч был чело­веком самого весё­лого и крот­кого нрава. Он каждый день ходил с барином на охоту, и без него Полу­тыкин не мог ступить и шагу.

В полдень, когда жара стала особенно сильной, Калиныч отвёл нас на свою пасеку, в самую глушь леса, и угостил свежим мёдом. На следу­ющий день Полу­тыкин уехал по делам в город. На охоту я поехал один, а на обратном пути завернул к Хорю. Сам Хорь оказался лысым, низкого роста, плечи­стым мужиком с курчавой бородой. Беседуя с Хорем, я заметил, что он был чело­веком себе на уме.

Ноче­вать я остался на сено­вале у Хоря. Утром, за завтраком, я спросил у Хоря, почему все дети, все, кроме Феди, женатые, живут вместе с ним. «Сами хотят, так и живут» — ответил Хорь. Внезапно за дверью раздался знакомый голос и в избу вошёл Калиныч с пучком полевой земля­ники для своего друга Хоря. Не ожидал я таких «нежно­стей» от мужика.

Следу­ющие три дня я провёл у Хоря, с удоволь­ствием наблюдая за Хорем и Кали­нычем. Оба прия­теля были совсем не похожи друг на друга. Хорь был рацио­на­лист, человек поло­жи­тельный и прак­ти­че­ский. Калиныч же был мечта­тельным роман­тиком и идеа­ли­стом. Хорь прекрасно обустро­ился, завёл большую семью, накопил денег, ладил с барином и прочими властями. Калиныч ходил в лаптях и пере­би­вался кое-как. Когда-то у него была жена, которую он боялся, а детей не было вовсе. Хорь насквозь видел госпо­дина Полу­ты­кина, а Калиныч благо­говел перед своим госпо­дином. Калиныч стоял ближе к природе, он заго­ва­ривал кровь, испуг, бешен­ство, выгонял червей, пчелы ему дава­лись. Хорь же был ближе к обще­ству.

Узнав, что я бывал за границей, Хорь расспра­шивал меня о тамошних устоях и обычаях. Калиныч больше инте­ре­со­вался описа­ниями природы и городов. Познания Хоря были по-своему обширны, но, в отличие от Кали­ныча, читать он не умел. Баб Хорь презирал от всей души, и часто тешился и изде­вался над ними. Он часто подтру­нивал над Кали­нычем, что тот не умеет жить и даже не может себе спра­вить сапог. Калиныч обладал хорошим голосом, часто пел, и Хорь охотно подпевал ему.

На четвёртый день Полу­тыкин прислал за мной. Мне было жаль расста­ваться с Хорем и Кали­нычем.

Ермолай и мель­ни­чиха

Вечером мы с Ермо­лаем отпра­ви­лись охотиться на вальд­шнепов. Ермолай — охотник, человек лет 45, высокий, худой, с длинным носом, узким лбом, серыми глаз­ками и широ­кими насмеш­ли­выми губами. Круглый год он ходил в кафтане немец­кого покроя и синих шаро­варах. У Ермолая было старинное крем­невое ружье и собака по прозвищу Валетка, которую он никогда не кормил. Ермолай принад­лежал моему соседу, поме­щику старин­ного покроя. Помещик отка­зался от него, как от чело­века, не годного ни для какой работы. Един­ственной его обязан­но­стью было достав­лять на господ­скую кухню раз в месяц несколько пар тете­ревов и куро­паток.

Ермолай был безза­ботен, как птица. Он посто­янно попадал в разные пере­делки, и всегда возвра­щался домой невре­димый с ружьём и с собакой. Не будучи весель­чаком, он всегда нахо­дился в хорошем настро­ении и любил пого­во­рить. Была у Ермолая и жена, которая жила в полу­раз­ва­лив­шейся избушке и терпела лишения. Он появ­лялся дома раз в неделю и обхо­дился с женой жестоко и грубо. Дома он никогда не оста­вался больше дня, а на стороне из домаш­него тирана опять превра­щался в Ермолку, кото­рого знали на сто вёрст в округе.

Охотиться мы пошли в большую берё­зовую рощу на берегу Исты. Желая попы­тать счастья на следу­ющее утро, мы решили пере­но­че­вать на ближайшей мель­нице. Когда мы подошли к мель­нице, было уже темно, и хозяева не захо­тели нас пускать. В конце концов мы решили купить у мель­ника соломы и пере­но­че­вать на улице под навесом. Мель­ни­чиха принесла нам еды. Пока Ермолай пёк в золе карто­фель, я задремал.

Лёгкий шёпот разбудил меня. Я поднял голову и увидел женщину, бледное лицо которой ещё хранило следы былой красоты. По выго­вору я узнал в ней дворовую женщину. Это была мель­ни­чиха Арина. Она тихо бесе­до­вала с Ермо­лаем. Он звал её к себе «пого­стить» и обещал выгнать жену. Я поднялся и заго­ворил с ней. От Арины я узнал, что она была горничной у жены графа Звер­кова.

В Петер­бурге я был знаком с графом Звер­ковым, который занимал довольно важное место. От него я и услышал историю Арины. Жена Звер­кова была пухлая, чувстви­тельная и злая. Было у неё твёрдое правило: не держать замужних горничных. После 10 лет верной службы краса­вица Арина, дочь старосты, стала просить у Звер­кова позво­ления выйти замуж. Ей было отка­зано. Через неко­торое время выяс­ни­лось, что Арина бере­менна от лакея Петра. Зверков приказал остричь девушку, одеть в тряпьё и сослать в деревню.

От Ермолая я узнал, что ребёнок Арины умер. Уже два года она была замужем за мель­ником, который выкупил её у барина. Лакея Петрушку отдали в солдаты.

Мали­новая вода

В жаркий авгу­стов­ский день случи­лось мне быть на охоте. С трудом добрался я до ключа под назва­нием «Мали­новая вода», бьющего из высо­кого берега Исты, напился и прилёг в тени. Неда­леко от меня сидели два старика и удили рыбу. В одном из них, худеньком, маленьком, в запла­танном сюртучке, я узнал Стёпушку.

Стёпушка обитал в селе Шуми­хоно у садов­ника Митро­фана. У Стёпушки не было прошлого. Кто он, откуда, чем живёт — об этом никто не знал. Никто с ним не заго­ва­ривал, и он сам, кажется, отроду рта не раскрыл. Митрофан жить его к себе не приглашал, но и не прогонял. Весь день Стёпушка хлопотал бесшумно и хлопот­ливо, как муравей, и всё только ради еды. У него было маленькое лицо, жёлтенькие глазки, волосы до бровей, остренький носик, большие и прозрачные, как у летучей мыши, уши и реденькая боро­дёнка.

В това­рище Стёпушки я узнал Михайло Саве­льева по прозвищу Туман. Он был воль­но­от­пу­щенным чело­веком графа Петра Ильича *** и проживал у болхов­ского меща­нина, содер­жа­теля посто­я­лого двора. Огромный двух­этажный дере­вянный дом, где поме­щался посто­ялый двор, принад­лежал раньше Петру Ильичу, бога­тому вель­може прошлого века. Многие старо­жилы ещё помнят его пиры на всю губернию. Разо­рив­шись, он отпра­вился в Петер­бург искать места, и умер в номере гости­ницы. Туман служил у него дворецким. Это был человек лет 70, с приятным лицом и добро­душной улыбкой.

Я подошёл и завёл разговор. Туман пустился в воспо­ми­нания о покойном графе. Припомнил охоты и пиры, которые устра­ивал Пётр Ильич, и его много­чис­ленных любовниц. Граф выбирал их из низкого сословия. Самой красивой и злой была Акулина, дочь ситов­ского десят­ского.

Вдруг в овраге позади нас раздался шум. Я огля­нулся и увидел мужика лет 50 с котомкой за плечами. Туман назвал его Власом. Мужик рассказал, что ходил в Москву к своему барину с просьбой, чтобы тот уменьшил ему оброк или посадил на барщину. У Власа умер един­ственный сын, который раньше вносил оброк за отца. Барин же осерчал и выгнал его. Туман спросил, как же он жить будет, а Влас с улыбкой на лице и со слезами на глазах ответил, что теперь с него взять нечего.

Я спросил, сколько оброка назначил ему барин. Девя­носто рублей — ответил Влас и пожа­ло­вался, что земли мало, один господ­ский лес, да и тот продали. Он подсел к нам и приго­рю­нился. Через полчаса мы разо­шлись.

Уездный лекарь

Однажды осенью, возвра­щаясь с охоты, я заболел. Лихо­радка застала меня в гости­нице уезд­ного города. Я послал за доктором. Уездный лекарь оказался чело­веком неболь­шого роста, худеньким и черно­во­лосым. Мы разго­во­ри­лись, и он рассказал мне историю, которую я и привожу здесь.

Однажды, в великий пост, доктора позвали к больной. Была она дочерью бедной поме­щицы, вдовы, и жила в 20 вёрстах от города. Дорога была адская, и доктор с трудом добрался до малень­кого, крытого соломой домика. Старушка-поме­щица сразу же провела доктора к больной, за которой ухажи­вали две её сестры. Заболевшей девушке было лет 20. Проводя необ­хо­димые проце­дуры, доктор заметил, что его паци­ентка — редкая краса­вица.

После того, как больная уснула, устав­шего доктора напоили чаем и уложили спать, но ему не спалось. Наконец он не выдержал и пошёл взгля­нуть на паци­ентку. Девушка не спала, у неё снова нача­лась горячка и бред. На другой день больной не полег­чало. Доктор почув­ствовал к ней сильное распо­ло­жение и решил остаться. Семей­ство это доктору тоже нрави­лось. Люди они были бедные, но на редкость обра­зо­ванные. Отец у них был человек учёный, сочи­ни­тель. Книги были един­ственным богат­ством, которое он оставил семье. Доктора полю­били как родного.

Между тем сдела­лась страшная распу­тица, даже лекар­ство из города достав­ля­лось с трудом. Больная всё не поправ­ля­лась. Так прохо­дило день за днём. Больная, Алек­сандра Андре­евна, вскоре почув­ство­вала к доктору друже­ское распо­ло­жение, которое прини­мала за любовь. Между тем ей стано­ви­лось всё хуже. Всё семей­ство испы­ты­вало к доктору слепое доверие, которое тяжким грузом ложи­лось на его плечи. Ночи напролёт он проси­живал у постели Алек­сандры, развлекал её, вёл с ней долгие разго­воры. Лекар­ство она прини­мала только из его рук.

Посте­пенно доктор начал пони­мать, что девушка не выживет. Алек­сандра тоже это пони­мала. Однажды ночью она заста­вила доктора сказать ей правду и сказала, что любит его. Доктор понимал, что это не так — девушке было страшно умирать в 25 лет, не испытав любви. Алек­сандра поце­ло­вала доктора, и он не устоял. Она прожила ещё три дня и три ночи, и каждую ночь доктор проводил с ней. В последнюю ночь в комнату вошла мать, и Алек­сандра сказала ей, что обру­чена с доктором.

На следу­ющий день девушка умерла. С тех пор доктор успел жениться на ленивой и злой купе­че­ской дочери с большим приданым.

Мой сосед Радилов

Однажды осенью мы с Ермо­лаем охоти­лись на вальд­шнепов в забро­шенном липовом саду, каких много в Орлов­ской губернии. Оказа­лось, что сад этот принад­лежит поме­щику Ради­лову. Он пригласил меня на обед, и мне не оста­ва­лось ничего другого, как согла­ситься. Радилов провёл меня через огород к старень­кому, серому домику с тёсовой крышей и кривым крылечком. Ермолаю поднесли водки, а меня провели в гостиную и пред­ста­вили матери Ради­лова — маленькой старушке с добреньким, худеньким лицом и печальным взглядом. В гостиной также присут­ствовал старик лет 70-ти, худой, лысый и беззубый. Это был Фёдор Михеич, разо­рив­шийся помещик, который жил у Ради­лова из милости.

В комнату вошла девушка, пред­став­ленная мне Олей, и мы сели за стол. За обедом Радилов, который служил в пехотном полку, пустился в рассказы, а я наблюдал за Ольгой. Она была очень хороша и следила за Ради­ловым со страстным внима­нием. После обеда мы с Ради­ловым отпра­ви­лись в его кабинет. С удив­ле­нием я заметил, что в нём нет страсти к тому, что состав­ляет жизнь всех остальных поме­щиков. Каза­лось, что вся его душа, добрая и тёплая, была проник­нута одним чувством. Радилов не был мрачным чело­веком, но чувство­ва­лось, что подру­житься он ни с кем не мог, оттого что жил внут­ренней жизнью.

Вскоре Ольга позвала нас пить чай. Она гово­рила очень мало, но в ней не было манер­ности уездной девицы. Её взгляд был спокоен и равно­душен, словно она отды­хала от боль­шого счастья, а движения были реши­тельны и свободны. В разго­воре Радилов вспомнил о покойной жене, чьей сестрой была Ольга. Со странным выра­же­нием лица Ольга быстро встала и вышла в сад. У подъ­езда раздался стук колёс и в комнату вошёл высокий, плечи­стый и плотный старик, одно­дворец Овсян­ников, о котором я расскажу в другом отрывке. На другой день мы с Ермо­лаем снова отпра­ви­лись на охоту.

Через неделю я опять зашёл к Ради­лову, но не застал дома ни его, ни Ольги. Через две недели я узнал, что он бросил мать и уехал куда-то со своей золовкой. Только тогда я понял выра­жение лица Ольги: оно полы­хало ревно­стью. Перед отъездом из деревни я посетил Старушку Ради­лову, и спросил, есть ли новости от сына. Старушка запла­кала, и больше о Ради­лове я её не спра­шивал.

Одно­дворец Овсян­ников

Овсян­ников был чело­веком полным, высоким, лет 70, с лицом, напо­ми­на­ющим лицо Крылова. Одеждой и манерой держаться он походил на зажи­точ­ного купца. Своей важно­стью, смыш­лё­но­стью, ленью, упор­ством и прямо­ду­шием он напо­минал мне русских бояр допет­ров­ских времён. Это был один из последних людей старого века. Все соседи его очень уважали. Жил он со своей женой в уютном домике, людей своих одевал по-русски и называл работ­ни­ками, и себя за дворя­нина не выдавал. По привычке Овсян­ников придер­жи­вался старинных обычаев, однако бороду брил и волосы стриг по-немецки.

Прода­вать хлеб Овсян­ников считал за грех, и во время голода в 40-м году раздал окрестным поме­щикам весь свой запас. К нему часто прибе­гали соседи с просьбой рассу­дить и всегда слуша­лись его совета. И жену он сыскал по себе. Татьяна Ильи­нична Овсян­ни­кова была женщина высокая, важная и молча­ливая. Многие бедняки назы­вали её благо­де­тель­ницей. Правильные черты лица до сих пор сохра­няли остатки её знаме­нитой красоты. Детей у Овсян­ни­ковых не было.

Я с ним позна­ко­мился у Ради­лова и через два дня поехал к нему. Принял он меня ласково и вели­чаво. Мы разго­во­ри­лись о том, как люди жили раньше, и как живут теперь. Против моего ожидания, Лука Петрович Овсян­ников не стал хвалить старое время. Он припомнил, как были безза­щитны одно­дворцы перед более бога­тыми и силь­ными. В том числе вспомнил и моего покой­ного деда, который отнял у него клин земли. Я не знал, что отве­тить Овсян­ни­кову, и не смел взгля­нуть ему в лицо.

Рассказал Овсян­ников и о другом своём соседе, Степане Никто­по­ли­о­ныче Комове. Очень любил Комов выпить и других угостить, а если кто отка­зы­вался — застре­лить грозился. Полю­бился ему отец Овсян­ни­кова. Чуть Комов его в гроб не вогнал, да сам умер: свалился пьяный с голу­бятни. Вспомнил Овсян­ников о том, как жил в Москве, видел там многих вельмож, в том числе и графа Алексея Григо­рье­вича Орлова-Чесмен­ского, у кото­рого дядя Луки Петро­вича служил дворецким. Был граф высо­кого роста и могу­чего тело­сло­жения, каждого чело­века до своей особы допускал и до всего охотник был. Устроил он как-то собачьи бега, на которые съеха­лись охот­ники со всей Руси. Всех тогда обска­кала Мило­видка, собака моего деда.

Я спросил у Овсян­ни­кова, любит ли он охоту. Он ответил, что неловко ему за дворя­нами тянуться — только себя срамить. Очень удив­лялся Овсян­ников совре­менным дворянам: и люди учёные, а в делах ничего не смыслят. В пример он привёл Василия Нико­ла­е­вича Любо­зво­нова, который получил имение в наслед­ство от матери. В первый раз он вышел к мужикам одетый как кучер, а потом стал жить в собственном поме­стье как чужой.

Подали чай. Татьяна Ильи­нична заго­во­рила с мужем о своём непу­тёвом племян­нике Мите. Он бросил службу, стал сочи­нять для крестьян просьбы и кляузы и выво­дить на чистую воду земле­меров. Наконец Овсян­ников согла­сился его простить, и Митя вошёл в комнату. Это был парень лет 28, высокий, стройный и кудрявый. Он считал, что стоит за правду, с бедных не берёт и стыдиться ему нечего.

Вдруг дверь отво­ри­лась, и вошёл Франц Иваныч Лежень, мой сосед и орлов­ский помещик. Родился он в Орлеане, а в Россию попал во время войны с Напо­леоном. На обратном пути он попал в руки смолен­ским мужикам, которые собра­лись утопить его в проруби речки Гнило­тёрки. Мимо проезжал помещик и выкупил фран­цуза у мужиков. От этого поме­щика Лежень пере­ехал к другому, женился на его воспи­тан­нице, выдал дочь замуж за орлов­ского поме­щика Лобы­за­ньева и сам пере­се­лился жить в Орёл. С Овсян­ни­ковым Лежень состоял в дружбе.

Льгов

Однажды Ермолай пред­ложил мне поехать в Льгов — поохо­титься на уток. Льгов — большое село на боло­ти­стой речке Росоте. Вёрст за 5 от Льгова эта речка превра­ща­ется в широкий пруд, заросший густым трост­ником. На этом пруду води­лось бесчис­ленное множе­ство уток всех возможных пород. Охотиться на этом пруду оказа­лось делом трудным: собаки не могли достать подстре­ленную дичь из сплошных трост­ни­ковых заро­слей. Мы решили сходить в Льгов за лодкой.

Вдруг из-за густой ракиты нам на встречу вышел человек сред­него роста в потёртой одежде и дырявых сапогах. На вид ему было лет 25, его длинные русые волосы торчали непо­движ­ными коси­цами, небольшие карие глазки привет­ливо моргали, а лицо, повя­занное чёрным платком, улыба­лось. Он пред­ста­вился Влади­миром и пред­ложил нам свои услуги.

По дороге в Льгов я узнал его историю. Владимир был воль­но­от­пу­щенный, в юности обучался музыке, потом служил камер­ди­нером, был грамотен и почи­тывал книжки. Выра­жался он очень изящно, как провин­ци­альный актёр, игра­ющий первых любов­ников, за что его любили девушки. Я спросил, зачем он повязал лицо платком. Владимир рассказал, что это его прия­тель, неопытный охотник, случайно отстрелил ему подбо­родок и указа­тельный палец правой руки.

Мы дошли до Льгова, и Ермолай решил взять лодку у чело­века по прозвищу Сучок. Босо­но­гому и взъеро­шен­ному Сучку на вид было лет 60. лодка у него была, но плохая. Мы всё равно решили восполь­зо­ваться ею, забив щели паклей. Я спросил Сучка, давно ли он здесь служит рыбаком. Оказа­лось, что Сучок сменил множе­ство занятий и хозяев, прежде чем оказался в Льгове. Был он и кучером, и поваром, и садов­ником, и даже актёром; сменил пятерых хозяев, и вот теперь его сделали рыбо­ловом на пруду, где совсем не было рыбы. Женат он не был — его покойная барыня, старая дева, не позво­ляла дворовым жениться.

Наконец лодка была готова, и мы отпра­ви­лись на охоту. К обеду наша лодка до краёв напол­ни­лась дичью. Мы уже соби­ра­лись вернуться в село, как вдруг с нами произошло непри­ятное проис­ше­ствие. Лодка поне­многу проте­кала, и Влади­миру пору­чено было вычёр­пы­вать воду. Увлёк­шись охотой, он забыл о своих обязан­но­стях. Вдруг от резкого движения Ермолая наша ветхая лодка накре­ни­лась и торже­ственно пошла ко дну. Через мгно­вение мы уже стояли по горло в воде, окру­жённые телами уток.

Вода была очень холодной. Кругом росли трост­ники. Вдали, над их верхуш­ками, виднелся берег. Ермолай пошёл искать брод. Он не возвра­щался больше часа, и мы успели замёрз­нуть. Вывел нас Ермолай из пруда только под вечер. Через два часа мы уже сидели, обсу­шенные, в большом сенном сарае и соби­ра­лись ужинать.

Бежин Луг

В прекрасный июль­ский день охотился я за тете­ре­вами в Черн­ском уезде Туль­ской губернии. Уже вече­рело, когда я решил вернуться домой. Я взобрался на холм и вместо знакомых мест увидел узкую долину, напротив стеной возвы­шался частый осинник. Я пошёл вдоль осин­ника, обогнул бугор и очутился в лощине. Она имела вид котла с поло­гими боками, на дне её стояло несколько больших белых камней — каза­лось, они сполз­лись туда для тайного сове­щания. В долине было так глухо и уныло, что сердце у меня сжалось.

Я понял, что окон­ча­тельно заблу­дился и решил идти по звёздам. Вдруг я увидел под собой огромную равнину, которую огибала широкая река. Прямо подо мной в темноте горели и дыми­лись два костра. Я понял, что зашёл на Бежин Луг. Ноги мои подка­ши­ва­лись от уста­лости. Я спустился к кострам и обна­ружил там ребя­тишек, которые вывели лошадей в ночное.

Я прилёг и стал наблю­дать за маль­чи­ками. Из разго­воров я понял, что их звали Федя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. Стар­шему из них, Феде, было лет 14. Это был стройный, красивый мальчик, который, судя по одежде, принад­лежал к богатой семье. У Павлуши была нека­зи­стая внеш­ность, но взгляд умный и прямой, а в голосе звучала сила. Горбо­носое, вытя­нутое и подсле­по­ватое лицо Ильюши выра­жало тупую забот­ли­вость. И ему, и Павлуше было не более 12-ти лет. Костя, маленький, тщедушный мальчик лет 10, поражал задум­чивым и печальным взором. Ване, прикор­нув­шему в сторонке, было всего лет 7.

Я притво­рился спящим, и маль­чики продол­жили разговор. Ильюша стал расска­зы­вать о том, как пришлось ему с компа­нией ребят зано­че­вать на бумажной фабрике. Вдруг наверху кто-то затопал, потом стал по лест­нице спус­каться, к двери подошёл. Дверь распах­ну­лась, а за ней — никого. А потом вдруг кто-то как закаш­ляет. Напугал домовой маль­чишек.

Новый рассказ начал Костя. Раз плотник Гаврила пошёл в лес по орехи и заблу­дился. Стем­нело. Присел Гаврила под деревом и задремал. Проснулся он оттого, что его кто-то зовёт. Смотрит Гаврила — а на дереве русалка сидит, зовёт его к себе и смеётся. Гаврила взял и пере­кре­стился. Русалка смеяться пере­стала, запла­кала жалобно. Гаврила спросил, почему она плачет. Плачет она оттого, что Гаврила пере­кре­стился — отве­тила русалка. Если бы он не крестился — жил бы с ней весело, а теперь и он до конца дней плакать будет. С тех пор Гаврила неве­сёлый ходит.

В отда­лении раздался протяжный звук, в лесу отозва­лись тонким хохотом. Маль­чишки вздрог­нули и пере­кре­сти­лись. Ильюша рассказал историю, которая приклю­чи­лась на прорванной плотине, нечи­стом месте. Давным-давно там был похо­ронен утоп­ленник. Однажды послал приказчик псаря Ермила на почту. Возвра­щался он через плотину поздно ночью. Вдруг видит Ермил: на могилке утоп­лен­ника беленький барашек сидит. Решил Ермил забрать его с собой. Барашек из рук не выры­ва­ется, только в глаза пристально смотрит. Жутко стало Ермилу, гладит он барашка и приго­ва­ри­вает: «Бяша, бяша!». А барашек оскалил зубы, и отве­чает ему: «Бяша, бяша!».

Вдруг собаки залаяли и кину­лись прочь. Павлуша бросился за ними. Вскоре он вернулся и сказал, что собаки почуяли волка. Я изумился храб­рости маль­чика. Ильюша между тем рассказал о том, как на нечи­стом месте встре­тили покой­ного барина, который искал разрыв-траву — уж очень могила на него давила. Следу­ющая история была о бабе Ульяне, которая пошла в роди­тель­скую субботу ночью на паперть, чтобы узнать, кто умрёт в этом году. Смотрит — баба идёт; пригля­де­лась — а это она сама, Ульяна. Потом Ильюша рассказал поверье об удиви­тельном чело­веке Тришке, который придёт во время солнеч­ного затмения.

Помолчав немного, маль­чишки начали обсуж­дать, чем леший отли­ча­ется от водя­ного. Костя рассказал о маль­чике, кото­рого водяной утащил под воду. Уснули ребята только к рассвету. В том же году Павел убился, упав с лошади.

Касьян с Красивой Мечи

Душным летним днём я возвра­щался с охоты в тряской тележке. Вдруг кучер мой забес­по­ко­ился. Взглянув вперёд, я увидел, что путь нам пере­се­кает похо­ронный обоз. Это была дурная примета, и кучер стал пого­нять лошадей, чтобы успеть проехать перед обозом. Мы не проехали и ста шагов, как у нашей тележки слома­лась ось. Между тем покойник нагнал нас. Кучер Ерофей сообщил, что хоронят Мартына-плот­ника.

Шагом мы добра­лись до Юдиных выселок, чтобы купить там новую ось. В выселках не было ни души. Наконец я увидел чело­века, спящего посреди двора на самом солн­це­пёке, и разбудил его. Меня пора­зила его наруж­ность. Это был карлик лет 50-ти со смуглым, смор­щенным лицом, малень­кими карими глаз­ками и шапкой густых, курчавых, чёрных волос. Его тело было тщедушно, а взгляд необык­но­венно странен. Голос его был удиви­тельно молод и по-женски нежен. Кучер назвал его Касьяном

После долгих уговоров старик согла­сился прово­дить меня на ссечки. Ерофей запряг Касья­нову лошадку, и мы трону­лись в путь. В конторе я быстро купил ось и углу­бился в ссечки, надеясь поохо­титься на тете­ревов. Касьян увязался за мной. Недаром его прозвали Блохой: он ходил очень проворно, срывал какие-то травки и погля­дывал на меня странным взглядом.

Не наткнув­шись ни на один выводок, мы вошли в рощу. Я лёг на траву. Вдруг Касьян заго­ворил со мной. Он сказал, что домашняя тварь богом опре­де­лена для чело­века, а лесную тварь грешно убивать. Речь старика звучала не по-мужичьи, это был язык торже­ственный и странный. Я спросил Касьяна, чем он промыш­ляет. Он ответил, что рабо­тает плохо, а промыш­ляет ловом соло­вьёв для удоволь­ствия чело­ве­че­ского. Человек он был грамотный, семьи у него не было. Иногда Касьян лечил людей травами, и в округе его считали юродивым. Пере­се­лили их с Красивой Мечи года 4 назад, и Касьян скучал по родным местам. Поль­зуясь своим особым поло­же­нием, Касьян обошёл пол-России.

Вдруг Касьян вздрогнул, пристально всмат­ри­ваясь в чащу леса. Я огля­нулся и увидел крестьян­скую девочку в синем сара­фан­чике и с плетёным кузовком на руке. Старик ласково позвал её, называя Алёнушкой. Когда она подошла поближе, я увидел, что она старше, чем мне пока­за­лось, лет 13-ти или 14-ти. Она была маленькой и худенькой, стройной и ловкой. Хоро­шенькая девочка была пора­зи­тельно похожа на Касьяна: те же острые черты, движения и лукавый взгляд. Я спросил, не его ли это дочь. С притворной небреж­но­стью Касьян ответил, что она его родствен­ница, при этом во всём его облике была видна страстная любовь и нежность.

Охота не удалась, и мы верну­лись в выселки, где меня с осью ждал Ерофей. Подъ­езжая ко двору, Касьян сказал, что это он отвёл от меня дичь. Я так и не смог убедить его в невоз­мож­ности этого. Через час я выехал, оставив Касьяну немного денег. По дороге я спросил у Ерофея, что за человек Касьян. Кучер рассказал, что сначала Касьян со своими дядьями ходил в извоз, а потом бросил, стал жить дома. Ерофей отрицал, что Касьян умеет лечить, хотя его самого он вылечи от золо­тухи. Алёнушка же была сиротой, жила у Касьяна. Он не чаял в ней души и соби­рался учить грамоте.

Мы несколько раз оста­нав­ли­ва­лись, чтобы смочить ось, которая нагре­ва­лась от трения. Уже совсем заве­че­рело, когда мы верну­лись домой.

Бурмистр

Неда­леко от моего имения живёт молодой помещик, офицер в отставке, Аркадий Павлович Пеночкин. Человек он рассу­ди­тельный и воспи­танный, о подданных своих печётся и нака­зы­вает их для их же блага. Роста он неболь­шого и собой недурён. От его светло-карих глаз и румяных щёк так и пышет здоро­вьем и добро­же­ла­тель­ством. Аркадий Павлович счита­ется одним из самых обра­зо­ванных дворян и завидных женихов нашей губернии. Он осто­рожен, и ни в одну историю замешан не был. Его дом в Петер­бурге содер­жится в завидном порядке. Говорит Аркадий Павлович мягким и приятным голосом, обильно пере­сыпая речь фразами по-фран­цузски. Несмотря на все эти досто­ин­ства, я посещаю его неохотно. В его доме мною овла­де­вает странное беспо­кой­ство.

Однажды мне пришлось провести у Аркадия Павло­вича ночь. Утром он не отпу­стил меня без завтрака, во время кото­рого был наказан лакей, забывший подо­греть вино. Пеночкин узнал, что я еду в Рябово, и решил отпра­виться со мной — в тех же местах нахо­ди­лось его село Шипи­ловка. Он очень хвалил тамош­него бурми­стра Софрона, «государ­ствен­ного чело­века».

С собой Аркадий Павлович захватил бездну вещей и повара. Ехали мы долго, и прие­хали прямо в Шипи­ловку. В тот день мне пришлось забыть про охоту и поко­риться своей участи. У околицы нас встречал староста, сын бурми­стра, огромный рыжий мужик. Самого Софрона дома не оказа­лось. Мы поехали по деревне. При виде нашей коляски люди замол­кали и разбе­га­лись. По селу распро­стра­ня­лось тревожное волнение. Жена бурми­стра встре­тила нас у крыльца и долго цело­вала ручку Аркадия Павло­вича.

Мы уже успели распо­ло­житься в холодной избе, когда приехал бурмистр. Он был неболь­шого роста, плотен, плечист и сед, с красным носом, малень­кими голу­быми глаз­ками и бородой в виде веера. Войдя в избу, он заго­ворил нараспев и со слезами умиления прило­жился к ручке барина. Нам подали ужин, а бурмистр всё докла­дывал о делах и жало­вался, что мало земли. Он рассказал, как на земле Пеноч­кина нашли мёртвое тело, а он велел стащить его на землю соседей и задобрил стано­вого. Пеноч­кина поза­ба­вила эта уловка. Засыпая, Пеночкин заметил мне, что со времени управ­ления Софрона за крестья­нами не водится недо­имок.

На другой день Аркадий Павлович уговорил меня остаться, чтобы пока­зать мне своё имение. Нас сопро­вождал Софрон. Во время осмотра он всё напирал на то, что мало земли, и Пеночкин разрешил прику­пить её от своего имени. Выходя из сарая после осмотра веялки, мы увидели двух мужиков в запла­танных рубахах. Стар­шего звали Антип. Они пришли жало­ваться на бурми­стра. Оказа­лось, что Софрон выплатил за них недо­имку и взял в кабалу, да и не их одних. Всех взрослых сыновей Антипа Софрон отдал в солдаты, и послед­него хотел отдать. Аркадий Павлович не захотел выслу­шать их до конца. До самого моего отъезда он дулся на Софрона.

Через час я уже был в Рябове и вместе со знакомым мужиком Анпа­ди­стом соби­рался на охоту. Я заго­ворил с Анпа­ди­стом о Софроне. Он рассказал, что Шипи­ловка только числится за Пенкиным, а владеет ею бурмистр. Земли у него гораздо больше, чем думает Пеночкин, кроме того бурмистр ещё и торговлей зани­ма­ется. Антип как-то поспорил с бурми­стром, и теперь Софрон мстит ему.

Контора

Осенью я бродил с ружьём по полям. Мелкий и холодный дождь заставил меня искать какое-нибудь убежище. У древ­него старика, сторо­жив­шего горо­ховое поле, я узнал дорогу в ближайшую деревню. Наконец, я добрался до боль­шого села с каменной церковью. Я напра­вился к самой большой избе, пред­по­лагая, что это — жилище старосты, но нашёл там контору. Ко мне вышел человек лет 50, толстый, низкий, с бычьей шеей, глазами навы­кате и очень круг­лыми щеками. За плату толстяк согла­сился приютить меня и провёл в соседнюю комнату. От него я узнал, что это имение Елены Нико­ла­евны Лось­ня­ковой.

Вскоре контор­ский дежурный принёс мне чай. Он сообщил, что толстяк явля­ется главным контор­щиком. Кроме него в конторе рабо­тает ещё 6 человек. В имении есть бурмистр и староста из немцев, но управ­ляет всем барыня. В конторе пишутся распо­ря­жения и приказы для бурми­стра и старосты, которые подпи­сы­вает только Лось­ня­кова.

Я уснул. Часа через 2 я проснулся и услышал голоса в конторе за пере­го­родкой. Главный конторщик, Николай Еремеич, торго­вался с каким-то купцом. Из разго­вора я понял, что перед тем, как заклю­чить сделку с барыней, купцы платят мзду глав­ному контор­щику. С мужиков Николай Еремеич тоже брал «оброк» и за это отправлял их на хорошие работы. Думая, что я сплю, они не таясь обсуж­дали свои дела.

На крыльце послы­шался шум и в контору вошёл низенький человек с необык­но­венно длинным носом, боль­шими непо­движ­ными глазами и горде­ливой осанкой. Он нёс вязанку дров, около него толпи­лись дворовые люди. Из их криков я узнал, что чело­века звали Купря. Раньше он был портным при барыне. Она отпу­стила Купрю на вольные хлеба, но из-за несчастной любви он вернулся и стал истоп­ником, за что над ним изде­ва­лась вся дворня.

Николая Еремеича вызвали к барыне. Вдруг послы­шался громкий голос и вошёл высокий, рассер­женный человек, опрятно одетый, с непра­вильным, но выра­зи­тельным и смелым лицом по имени Павел. Он искал глав­ного контор­щика. Когда Николай Еремеич вернулся, Павел потре­бовал, чтобы тот оставил в покое его невесту Татьяну. Главный конторщик оговорил девушку, её пере­вели в судо­мойки и запре­тили выхо­дить замуж. Павел был фельд­шером, и Николай мстил ему из-за неудач­ного лечения. С отцом Павла он тоже враж­довал.

Еремеич заявил, что барыне придётся выби­рать одного из них. Павел бросился на Еремеича с кула­ками. Неделю спустя я узнал, что Лось­ня­кова оста­вила у себя и Павла и Николая, а Татьяну сослала.

Бирюк

Я ехал с охоты вечером один, на беговых дрожках. В дороге меня застала сильная гроза. Кое-как схоро­нился я под широким кустом и терпе­ливо ожидал конца нена­стья. Вдруг при блеске молний я увидел на дороге высокую фигуру. Это оказался здешний лесник. Он отвёз меня в свой дом — небольшую избушку посреди обшир­ного двора, обне­сён­ного плетнём. Изба состояла из одной комнаты. На самой сере­дине висела люлька с младенцем, которую качала босая девочка лет 12-ти. Я понял, что хозяйки в избе не было. Из всех углов смот­рела нищета.

Наконец я смог рассмот­реть лесника. Он был высо­кого роста, плечист и хорошо сложён, его суровое и муже­ственное лицо заросло бородой, из-под широких бровей смело смот­рели небольшие карие глаза. Лесник пред­ста­вился Фомой, по прозвищу Бирюк. От Ермолая я часто слышал рассказы о Бирюке, кото­рого боялись все окрестные мужики. Из его леса нельзя было вынести даже вязанки хвороста — был он силён и ловок, как бес. Подку­пить его было невоз­можно, да и со свету сжить нелегко.

Я спросил, есть ли у него хозяйка. Бирюк с жестокой улыбкой ответил, что его жена бросила детей и сбежала с прохожим меща­нином. Угостить он меня не мог: в доме не было ничего, кроме хлеба. Между тем гроза закон­чи­лась, и мы вышли на двор. Бирюк сказал, что слышит стук топора; я не слышал ничего. Лесник взял своё ружьё, и мы пошли к тому месту, где рубили лес. В конце пути Бирюк опередил меня. Я услышал звуки борьбы и жалобный крик. Я ускорил шаг и вскоре увидел сруб­ленное дерево, возле кото­рого лесник связывал руки вору — мокрому мужику в лохмо­тьях с длинной растрё­панной бородой. Я сказал, что заплачу за дерево и попросил отпу­стить несчаст­ного. Бирюк промолчал.

Снова полил дождь. С трудом мы добра­лись до избы лесника. Я дал себе слово во что бы то ни стало осво­бо­дить бедняка. При свете фонаря я смог разгля­деть его испитое, морщи­ни­стое лицо и худое тело. Вскоре мужик стал просить Фому отпу­стить его, но лесник не согла­шался. Вдруг мужик выпря­мился, на его лице высту­пила краска, и он стал бранить Бирюка, называя его зверем.

Бирюк схватил мужика, одним движе­нием осво­бодил ему руки и велел убираться к чёрту. Я был удивлён и понял, что на самом деле Бирюк — славный малый. Через полчаса он простился со мной на опушке леса.

Два поме­щика

Позвольте мне позна­ко­мить вас с двумя поме­щи­ками, у которых я часто охотился. Первый из них — отставной генерал-майор Вяче­слав Илла­ри­о­нович Хвалын­ский. Высокий и когда-то стройный, он и теперь был вовсе не дряхлый. Правда, некогда правильные черты его лица немного изме­ни­лись, щёки повисли, появи­лись морщины, но высту­пает Вяче­слав Илла­ри­о­нович бойко, звонко смеётся, позвя­ки­вает шпорами и крутит усы. Человек он очень добрый, но с довольно стран­ными привыч­ками. Он не может обра­щаться с небо­га­тыми дворя­нами, как с равными себе людьми, даже речь его при этом меня­ется.

Хлопотун он и жила страшный, а хозяин плохой: взял себе в управ­ля­ющие отстав­ного вахмистра, необы­чайно глупого чело­века. Хвалын­ский большой люби­тель женщин. В карты он любит играть только с людьми низшего звания. Когда же ему прихо­дится играть с выше­сто­я­щими, то он сильно меня­ется и даже не жалу­ется на проигрыш. Читает Вяче­слав Илла­ри­о­нович мало, при чтении посто­янно шевелит усами и бровями. На выборах он играет значи­тельную роль, но от почёт­ного звания пред­во­ди­теля по скупости отка­зы­ва­ется.

О своём военном прошлом генерал Хвалын­ский гово­рить не любит. Живёт он один в небольшом домике и до сих пор счита­ется выгодным женихом. Его ключ­ница, полная, свежая, черно­глазая и черно­бровая женщина лет 35, по будним дням ходит в накрах­ма­ленных платьях. На больших званых обедах и публичных торже­ствах генерал Хвалын­ский чувствует себя в своей тарелке. Особым даром слова Хвалын­ский не владеет, поэтому длинных споров не терпит.

Мардарий Апол­лоныч Стегунов похож на Хвалын­ского только в одном — он тоже холо­стяк. Он нигде не служил и красавцем не считался. Мардарий Апол­лоныч низенький, пухленький старичок, лысый, с двойным подбо­родком, мягкими ручками и брюшком. Он хлебосол и балагур, живёт в своё удоволь­ствие. Своим имением Стегунов зани­ма­ется довольно поверх­ностно и живёт на старый лад. Люди у него одеты по-старин­ному, хозяй­ством заве­дует бурмистр из мужиков, а домом — смор­щенная и скупая старуха. Гостей Мардарий Апол­лоныч прини­мает радушно и угощает на славу.

Как-то приехал я к нему летним вечером, после всенощной. После того, как Стегунов отпу­стил моло­дого священ­ника, угостив его водкой, мы сели на балконе. Вдруг он увидел в саду чужих кур и послал дворо­вого Юшку выгнать их. Юшка и ещё трое дворовых кину­лись на кур, и пошла потеха. Выяс­ни­лось, что это куры Ермила-кучера и Стегунов велел их отобрать. Потом разговор зашёл о выселках, которым отвели плохое место. Мардарий Апол­лоныч сказал, что там живут опальные мужики, особенно две семьи, которые никак не удаётся извести. В отда­лении я услышал странные звуки. Оказа­лось, это нака­зы­вали Ваську-буфет­чика, который прислу­живал нам за обедом.

Через четверть часа я простился со Стегу­новым. Проезжая через деревню, я встретил Васю и спросил, за что его нака­зали. Он ответил, что нака­зали за дело, а такого барина, как у них, и в целой губернии не сыщешь.

Лебе­дянь

Лет 5 тому назад я попал в Лебе­дянь в самый разгар ярмарки. Я оста­но­вился в гости­нице, пере­оделся и отпра­вился на ярмарку. Половой в гости­нице успел мне сооб­щить, что у них оста­но­вился князь Н. и много других господ. Мне хоте­лось купить тройку лошадей для своей брички. Я нашёл двух, а третью подо­брать не успел.

После обеда я отпра­вился в кофейную. В бильярдной комнате собра­лось человек 20, среди которых я заметил князя Н, моло­дого чело­века лет 22-х с весёлым и несколько презри­тельным лицом. Он играл с отставным пору­чиком Виктором Хлопа­ковым, маленьким, смуг­леньким и худеньким чело­веком лет 30-ти, с чёрными воло­сами, карими глазами и тупым вздёр­нутым носом. Хлопаков обладал умением нравиться молодым москов­ским богачам, за счёт чего и жил. Успех пору­чика состоял в том, что он в течение года или двух употреблял одно и то же выра­жение, которое неиз­вестно почему смешило его покро­ви­телей. Через неко­торое время это выра­жение пере­ста­вало смешить, и Хлопаков начинал искать нового покро­ви­теля.

На другой день я пошёл смот­реть лошадей к извест­ному барыш­нику Ситни­кову. Мне понра­вился серый в яблоках жеребец, и мы начали торго­ваться. Вдруг из-за угла с грохотом выле­тела тройка лошадей, запря­жённая в щёголь­скую тележку. В ней сидел князь Н. с Хлопа­ковым. Ситников засу­е­тился и начал пока­зы­вать князю лучших лошадей. Я не дождался конца сделки и ушёл.

На углу улицы я заметил большой лист бумаги, прикреп­лённый к воротам серо­ва­того домика. На бумаге значи­лось, что некий Анастасей Иваныч Чернобай, тамбов­ский помещик, продаёт здесь лошадей. Анастасей Иваныч оказался стариком сред­него роста, с белыми воло­сами, прекрас­ными голу­быми глазами, любезной улыбкой и приятным, сочным голосом. Я купил у него недо­рогую лошадь. На другой день она оказа­лась загнанной и хромой. Обратно Чернобай лошадь не взял. Я понял, в чём дело, и поко­рился своей участи. К счастью, за урок я заплатил недо­рого.

Дня через два я уехал и завернул в Лебедян через неделю, на обратном пути. В кофейне я опять застал князя Н. за бильярдом, но в судьбе Хлопа­кова произошла обычная пере­мена — его сменил бело­курый офицерик.

Татьяна Бори­совна и её племянник

Татьяна Бори­совна — женщина лет 50-ти, с боль­шими серыми глазами навы­кате, румя­ными щеками и двойным подбо­родком, лицо её дышит лаской. Овдовев, она посе­ли­лась безвы­ездно в своём маленьком поме­стье. Роди­лась она в бедной семье и не полу­чила ника­кого воспи­тания. Несмотря на это, она не зара­жена обыч­ными неду­гами мелко­по­местной барыни. Татьяна Бори­совна свободно себя держит, чувствует и мыслит. С сосе­дями она мало знается и прини­мает у себя только моло­дёжь. В ёе небольших комнатках чело­веку хорошо, тепло. Никто не умеет так утешать в горе, как Татьяна Бори­совна.

Прислугу она держит небольшую. Домом у неё заве­дует ключ­ница Агафья, бывшая её няня, добрейшее, слез­ливое и беззубое суще­ство. Долж­ность камер­ди­нера и дворец­кого зани­мает 70-летний Поли­карп, отставной скрипач, чудак и начи­танный человек, личный враг Напо­леона и страстный охотник до соло­вьёв. В помощь Поли­карпу выделен его же внук Вася, в котором он усердно воспи­ты­вает нена­висть к Напо­леону.

С поме­щи­цами Татьяна Бори­совна мало водится — она не умеет их зани­мать и засы­пает под шум разго­воров. Сестра её моло­дого прия­теля, старая дева, суще­ство добрейшее, но натя­нутое и востор­женное, взду­мала окон­ча­тельно довос­пи­тать богатую натуру Татьяны Бори­совны. Она стала ездить к ней каждый день и вогнала бы её в гроб, если бы не влюби­лась в проез­жего студента.

Лет 8 тому назад проживал у Татьяны Бори­совны её племянник Андрюша, мальчик лет 12-ти, круглый сирота. У него были большие, светлые, влажные глаза, маленький ротик, правильный нос и прекрасный возвы­шенный лоб. Он говорил сладким голосом и держался вкрад­чиво и тихо. С самых ранних лет Андрюша почув­ствовал охоту к рисо­ванию. Большой любви Татьяна Бори­совна к Андрюше не чувство­вала — ей не нрави­лось подо­бо­стра­стие племян­ника. Посте­пенно она начи­нала заду­мы­ваться о будущем маль­чика.

Однажды к ней заехал Пётр Михайлыч Бене­во­лен­ский, который пылал беско­рыстной стра­стью к искус­ству, реши­тельно ничего в нём не смысля. Бене­во­лен­ский посмотрел рисунки Андрюши, и признал в нём выда­ю­щийся талант. В тот же день он пред­ложил Татьяне Бори­совне увезти Андрюшу в Петер­бург и дать ему худо­же­ственное обра­зо­вание. Через два дня они уехали.

С каждым годом Андрюша писал тетке всё реже. Однажды Татьяна Бори­совна полу­чила от племян­ника запи­сочку с просьбой выслать денег. Через месяц он потре­бовал ещё, потом попросил в третий раз. На этот раз Татьяна Бори­совна отка­зала, и Андрюша приехал в гости «для поправки здоровья». Нежный Андрюша превра­тился в Андрея Ивано­вича Бело­взо­рова, плечи­стого, толстого малого с широким красным лицом и жирными курча­выми воло­сами. Опрят­ность и застен­чи­вость прежних лет заме­нили нестер­пимое неря­ше­ство и дерзость.

Заго­стился Андрей у тётушки. Дни он проводил, завывая романсы и акком­па­нируя себе одним пальцем на форте­пьяно. За год он стал поперёк себя шире, тётка в нём души не чает, а окрестные девицы в него влюб­ля­ются. Много прежних знакомых пере­стало ездить к Татьяне Бори­совне.

Смерть

В одно прекрасное июль­ское утро заехал я к моему моло­дому соседу Арда­лиону Михай­ло­вичу с пред­ло­же­нием поохо­титься на тете­ревов. Он согла­сился с усло­вием, что по дороге мы заедем к нему в Чаплы­гино, где рубят дубовый лес. Сосед взял с собой десят­ского Архипа, толстого и призе­ми­стого мужика с четы­рёх­угольным лицом, и управ­ля­ю­щего Готлиба фон-дер-Кока, юношу лет 19-ти, худого, бело­ку­рого, подсле­по­ва­того, с пока­тыми плечами и длинной шеей. Поме­стье недавно доста­лось Арда­лиону в наслед­ство от тётки.

Дубовый лес Арда­лиона Михай­ло­вича был мне знаком с детства — я часто гулял здесь с моим гувер­нёром. Бесснежная и морозная зима 40-го года погу­била вековые дубы и ясени. Мне горько было смот­реть на умира­ющий лес. Мы проби­ра­лись на место рубки, как вдруг послы­шался шум упав­шего дерева и крик. Из чащи выскочил бледный мужик и сказал, что подряд­чика Максима прида­вило сруб­ленным ясенем. Когда мы подбе­жали к Максиму, он уже умирал.

При виде этой смерти я подумал, что русский мужик умирает, словно совер­шает обряд: холодно и просто. Несколько лет назад, в деревне у другого моего соседа, мужик обгорел в овине. Когда я зашёл к нему, он умирал, а в избе шла обычная, повсе­дневная жизнь. Я не вытерпел и вышел.

Ещё, помнится, завернул я однажды в боль­ницу села Крас­но­горья, к знако­мому фельд­шеру Капи­тону. Вдруг на двор въехала телега, в которой сидел плотный мужик с разно­цветной бородой. Это был мельник Василий Дмит­ри­евич. Поднимая жернова, он надо­рвался. Капитон осмотрел его, нашел грыжу и начал угова­ри­вать остаться в боль­нице. Мельник наотрез отка­зался и поспешил домой, чтобы распо­ря­диться своим имуще­ством. На четвёртый день он умер.

Вспомнил я и моего старин­ного прия­теля, недо­учив­ше­гося студента Авенира Соро­ко­умова. Он учил детей у вели­ко­рос­сий­ского поме­щика Гура Крупя­ни­кова. Авенир не отли­чался ни умом, ни памятью, но никто не умел так, как он, радо­ваться успехам друзей. Я посетил Соро­ко­умова неза­долго до его смерти от чахотки. Помещик не выгонял его из дому, но жало­вание платить пере­стал и нанял детям нового учителя. Авенир вспо­минал студен­че­скую юность и жадно слушал мои рассказы. Через 10 дней он умер.

Много ещё примеров приходит в голову, но огра­ни­чусь одним. При мне умирала старушка поме­щица. Священник подал ей крест. Прило­жив­шись к кресту, она засу­нула руку под подушку, где лежал целковый — плата священ­нику, и испу­стила дух. Да, удиви­тельно умирают русские люди.

Певцы

Небольшое село Котловка лежит на скате голого холма, рассе­чён­ного глубоким оврагом, который вьётся по самой сере­дине улицы. В нескольких шагах от начала оврага стоит небольшая четы­рёх­угольная избушка, крытая соломой. Это — кабак «Притынный». Посе­ща­ется он гораздо охотней, чем остальные заве­дения, и причиной этому — цело­вальник Николай Иваныч. Этот необы­чайно толстый, посе­девший мужчина с заплывшим лицом и хитро-добро­душ­ными глаз­ками уже более 20-ти лет прожи­вает в Котловке. Не отли­чаясь ни особой любез­но­стью, ни говор­ли­во­стью, он обла­дает даром привле­кать гостей и знает толк во всём, что инте­ресно русскому чело­веку. Ему известно обо всём, что проис­ходит в округе, но он никогда не пробал­ты­ва­ется.

У соседей Николай Иваныч поль­зу­ется уваже­нием и влия­нием. Он женат, и дети у него есть. Жена его — бойкая, вост­ро­носая и быст­ро­глазая мещанка, Николай Иваныч во всём на неё пола­га­ется, а пьяницы-крикуны её боятся. Дети Николая Иваныча пошли в роди­телей — умные и здоровые ребята.

Был жаркий июль­ский день, когда я, мучимый жаждой, подошёл к Притын­ному кабачку. Вдруг на пороге кабачка пока­зался седой мужчина высо­кого роста и начал кого-то подзы­вать, махая руками. Ему отозвался низенький, толстый и хромой человек с лукавым выра­же­нием лица по прозвищу Моргач. Из разго­вора между Моргачом и его прия­телем Обал­дуем я понял, что в кабачке зате­ва­ется сорев­но­вание певцов. Лучший в околотке певец Яшка Турок покажет своё мастер­ство.

В кабачке уже собра­лось довольно много народу, в том числе и Яшка, худой и стройный человек лет 23-х с боль­шими серыми глазами и светло-русыми кудрями. Возле него стоял широ­ко­плечий мужчина лет 40-ка с чёрными блестя­щими воло­сами и со свирепо-задум­чивым выра­же­нием на татар­ском лице. Звали его Диким Барином. Напротив него сидел соперник Яшки — рядчик из Жиздры, плотный, невы­сокий мужчина лет 30-ти, рябой и курчавый, с тупым носом, карими глаз­ками и жидкой бородкой. Распо­ря­жался действом Дикий Барин.

Прежде, чем описы­вать сорев­но­вание, хочу сказать несколько слов о собрав­шихся в кабачке. Евграф Иванов, или Обалдуй, был загу­лявший холо­стяк. Он не умел ни петь, ни плясать, но ни одна попойка не обхо­ди­лась без него — его присут­ствие пере­но­сили как неиз­бежное зло. Прошлое Моргача было неясным, знали только, что он был кучером у барыни, попал в приказ­чики, был отпущен на волю и разбо­гател. Это опытный человек себе на уме, не добрый и не злой. Всё его семей­ство состоит из сына, который пошёл в отца. Яков, проис­хо­дивший от пленной турчанки, был худож­ником в душе, а по званию — черпальщик на бумажной фабрике. Никто не знал, откуда появился Дикий Барин (Перев­лесов) и чем он живёт. Этот угрюмый человек жил, ни в ком не нуждаясь, и поль­зо­вался огромным влия­нием. Он не пил вина, не знался с женщи­нами и страстно любил пение.

Первым запел рядчик. Пел он плясовую с беско­неч­ными укра­ше­ниями и пере­хо­дами, чем вызвал улыбку Дикого Барина и бурное одоб­рение остальных слуша­телей. Яков начал с волне­нием. В его голосе была глубокая страсть, и моло­дость, и сила, и сладость, и увле­ка­тельно-беспечная, грустная скорбь. Русская душа звучала в нём и хватала за сердце. У всех на глазах высту­пили слёзы. Рядчик сам признал пора­жение.

Я вышел из кабачка, чтобы не испор­тить впечат­ление, добрался до сено­вала и заснул мёртвым сном. Вечером, когда я проснулся, в кабачке уже вовсю празд­но­вали победу Яшки. Я отвер­нулся и стал спус­каться с холма, на котором лежит Котловка.

Пётр Петрович Кара­таев

Лет 5 тому назад, осенью, на дороге из Москвы в Тулу, пришлось мне проси­деть почти целый день в почтовом доме за недо­статком лошадей. С холодным отча­я­нием смотрел я в окно, как вдруг перед крыльцом оста­но­ви­лась небольшая телега. В комнату вошёл человек лет 30-ти со следами оспы на сухом, желто­ватом лице, иссиня-чёрными воло­сами и неболь­шими опух­шими глаз­ками. За чаем мы разго­во­ри­лись. Разо­рив­шийся помещик Пётр Петрович Кара­таев ехал в Москву служить. Он рассказал мне о причине разо­рения.

Когда Кара­таев жил в деревне, он влюбился в красивую девушку по имени Матрёна. Девушка ему не принад­ле­жала, и Кара­таев захотел выку­пить её. Госпожой её была богатая и страшная стару­шенция, жившая от него верстах в 15-ти, ей принад­ле­жало село Куку­евка. Кара­таев приехал к ней. Встре­тила его старая компа­ньонка, которая обещала пере­дать его просьбу барыне. Через два дна Кара­таев снова отпра­вился к барыне и долго угова­ривал её продать ему Матрёну, обещал любые деньги, но вредная старуха, узнав о чувствах Кара­таева, отка­зала наотрез. Она заявила, что отослала Матрёну в дальнюю степную деревню, и пред­ло­жила найти Кара­таеву добро­по­ря­дочную невесту.

Кара­таев долго мучился и винил себя в том, что погубил Матрёну. Наконец, он не вытерпел: узнал, в какой деревне держат девушку, поехал туда и уговорил Матрёну бежать. Поселил её Кара­таев у себя в имении, в маленьком домике, и стали они жить душа в душу. Однажды зимой они выехали пока­таться в санях, и Матрёна напра­вила лошадей прямо в Куку­евку. На беду, встре­ти­лась им старая барыня. Они так быстро проехали мимо, что возок барыни пере­вер­нулся. Несмотря на это, барыня узнала Матрёну и послала к Кара­таеву исправ­ника.

С этого момента и нача­лись беды Кара­таева. Барыня не жалела денег, чтобы вернуть Матрёну. Оказа­лось, что она хотела женить Кара­таева на своей компа­ньонке, и очень злилась, когда её планы расстро­и­лись. Матрёну Кара­таев спрятал на дальнем хуторе. Однажды ночью она пришла к нему попро­щаться: она видела, какие беды свали­лись на Кара­таева из-за неё. На следу­ющий день Матрёна верну­лась в Куку­евку. Что случи­лось с ней потом, я так и не узнал.

Спустя год случи­лось мне зайти в одну москов­скую кофейню. Там, в бильярдной, я встретил Петра Петро­вича Кара­таева. Всё это время он прожил в Москве — его деревню продали с аукциона. Теперь это был потрё­панный, нетрезвый человек, разо­ча­ро­ванный в жизни. Больше я с Кара­та­евым не встре­чался.

Свидание

Однажды осенью, в сере­дине сентября, я сидел в берё­зовой роще и любо­вался погожим днём. Неза­метно для себя я заснул. Проснув­шись, я увидел крестьян­скую девушку, она сидела в 20-ти шагах от меня с пучком полевых цветов в руке, задум­чиво опустив голову. Девушка была недурна собою. Её густые бело­курые волосы пепель­ного оттенка придер­жи­ва­лись узкой алой повязкой, надви­нутой на белый лоб. Глаз она не подни­мала, но я видел её тонкие, высокие брови и длинные влажные ресницы. На одной из её щёк блестел на солнце след слезы. Выра­жение её лица было кроткое, простое и грустное, полное детского недо­умения перед этой грустью.

Она кого-то ждала. В лесу что-то хруст­нуло, и в тени блес­нули её глаза, большие, светлые и пугливые, как у лани. Вдали послы­ша­лись шаги, и на поляну вышел молодой человек, кото­рого девушка встре­тила, трепеща от радости. По всем признакам, это был изба­ло­ванный камер­динер бога­того барина. Его одежда изоб­ли­чала притя­зание на вкус и щёголь­скую небреж­ность. Его красные и кривые пальцы были укра­шены сереб­ря­ными и золо­тыми коль­цами с неза­буд­ками из бирюзы. Лицо его, румяное, свежее и нахальное, принад­ле­жало к числу тех лиц, которые очень часто нравятся женщинам. Он нестер­пимо крив­лялся, пытаясь придать своему глупо­ва­тому лицу презри­тельное и скуча­ющее выра­жение.

Я подслушал их разговор. Это было последнее свидание Виктора Алек­сан­дро­вича с Акулиной — завтра его барин уезжал на службу в Петер­бург. Акулина пода­рила ему букетик голубых васильков. Виктор с задум­чивой важно­стью вертел цветы в пальцах, а Акулина смот­рела на него с благо­го­вейной покор­но­стью и любовью. На его лице сквозь притворное равно­душие прогля­ды­вало пресы­щенное само­любие.

Вскоре Виктор собрался уходить. Акулина начала плакать. Она боялась, что её выдадут за неми­лого. Виктора раздра­жали её слёзы. Он заявил, что не может на ней жениться. При этом он всячески подчёр­кивал, что она не обра­зо­ванная, и поэтому недо­стойна его. Девушка хотела услы­шать от люби­мого на прощание ласковое словечко, но так его и не дожда­лась. Она упала лицом в траву и горько запла­кала. Виктор постоял над нею, досад­ливо пожал плечами и ушёл.

Она вско­чила, чтобы бежать за ним, но у неё подко­си­лись ноги и она упала на колени. Я не выдержал и бросился к ней. Увидев меня, она слабо вскрик­нула и убежала, оставив разбро­санные цветы на земле. Я вернулся домой, но образ бедной Акулины долго не выходил у меня из головы. Её васильки до сих пор хранятся у меня.

Гамлет Щигров­ского уезда

Во время одной из моих поездок я получил пригла­шение отобе­дать у бога­того поме­щика и охот­ника, Алек­сандра Михай­лыча Г***. Алек­сандр Михалыч не был женат и не любил женщин, обще­ство у него соби­ра­лось холо­стое и жил он на широкую ногу. В тот день он ожидал важного санов­ника и испы­тывал волнение, несов­ме­стимое с его богат­ством. Почти все гости были мне незна­комы. Я начинал скучать, когда ко мне подошёл Войницын, недо­учив­шийся студент, прожи­вавший в этом доме неиз­вестно в каком каче­стве. Он позна­комил меня с местным остряком Петром Петро­вичем Лупи­хиным, чело­веком малень­кого роста, с высоким хохлом и желч­ными чертами лица. Я выслушал его язви­тельные заме­чания о присут­ству­ющих на обеде.

Вдруг тревожное волнение распро­стра­ни­лось по всему дому: приехал сановник. Через несколько минут всё обще­ство отпра­ви­лось в столовую. Санов­ника усадили на почётное место и в течении всего обеда с благо­го­ве­нием ему внимали. После обеда всё обще­ство село за карты. Я кое-как дождался вечера и отпра­вился на покой.

Из-за обилия гостей никто не спал в одиночку. Я никак не мог заснуть. Мой сосед заметил это и завёл со мной разговор. Он начал сето­вать на отсут­ствие в нём ориги­наль­ности, а потом пред­ложил расска­зать историю своей жизни.

Родился он от небо­гатых роди­телей в Щигров­ском уезде Курской губернии. Отца он не помнил, его воспи­та­нием зани­ма­лась матушка. Брат его умер в младен­че­стве. Когда ему стук­нуло 16 лет, матушка прогнала гувер­нёра, отвезла сына в Москву, запи­сала в универ­ситет и умерла, оставив сына на попе­чение дяде, стряп­чему Колтуну-Бабуре. Уже тогда он замечал в себе недо­статок ориги­наль­ности. В универ­си­тете он не пошёл своей дорогой, а, как все, вступил в кружок, в котором гибло всё само­бытное и ориги­нальное. Таким образом он прожил в Москве 4 года.

Когда ему испол­нился 21 год, он вступил во владение тем, что оста­лось от его наслед­ства — дядя обобрал его дочиста. Оставив управ­ля­ющим воль­но­от­пу­щен­ного Василия Кудря­шова, он уехал в Берлин, где провёл 6 месяцев, так и не узнав евро­пей­ской жизни. Случай привёл его в дом одного профес­сора. Он влюбился в одну из дочерей профес­сора, от чего у него пери­о­ди­чески начи­нало сосать под ложечкой, и по желудку пробе­гала холодная дрожь. Не выдержав такого счастья, он убежал и ещё 2 года скитался по Европе.

Вернув­шись в Москву, он возо­мнил себя ориги­наль­нейшим чело­веком, нашлись и те, кто поддержал это заблуж­дение. Вскоре на его счёт была пущена сплетня, которая заста­вила его уехать. Он удалился к себе в деревню и занялся хозяй­ством. По сосед­ству жила вдова-полков­ница с двумя дочерьми. Однажды он посетил их, и через 6 месяцев женился на одной из дочерей. Софья была добрейшим суще­ством, но в неё так въелись привычки старой девы, что она так и не смогла стать женой и хозяйкой. На четвёртый год Софья умерла от родов вместе с ребёнком.

После смерти жены он поступил на службу в губерн­ском городе, но долго служить не смог и вышел в отставку. Со временем он смирил свою гордыню, утихли амбиции. О нём стали отзы­ваться, как о пустом, выдох­шемся чело­веке, а исправник говорил ему «ты». С его глаз спала завеса, и он увидел семя таким, какой он есть — ничтожным, ненужным, неори­ги­нальным чело­веком.

Имени своего он мне не назвал, сказал только: «Назо­вите меня Гамлетом Щигров­ского уезда». На другое утро в комнате его уже не было. Он уехал до зари.

Черто­п­ханов и Недо­пюскин

В жаркий летний день мы с Ермо­лаем возвра­щался с охоты на телеге. Заехав в густые заросли кустов, мы решили поохо­титься на тете­ревов. После первого же выстрела к нам подъ­ехал верховой и спросил, по какому праву я здесь охочусь. Вгля­дев­шись в него, я понял, что никогда не видел ничего подоб­ного. Он был малень­кого роста, бело­курый, с красным вздёр­нутым носиком, длин­ными рыжими усами и бледно-голу­быми стек­лян­ными глазами, которые разбе­га­лись как у пьяного. Его лоб по самые брови закры­вала остро­ко­нечная персид­ская шапка, через плечо висел рог, а за поясом торчал кинжал. Восседал он на чахлой рыжей лошади. Всё суще­ство незна­комца дышало сума­сбродной отвагой и непо­мерной гордо­стью.

Выяснив, что я дворянин, он мило­стиво позволил мне охотиться и пред­ста­вился Панте­леем Черто­п­ха­новым. Затрубив в рог, он помчался прочь сломя голову. Не успел я прийти в себя, как из кустов тихо выехал толстенький человек лет 40-ка на маленькой вороной лоша­дёнке. Его пухлое и круглое лицо выра­жало застень­чи­вость, добро­душие и кроткое смирение, круглый, испещ­рённый синими жилками, нос изоб­личал сласто­любца, узенькие глазки ласково мигали. Осве­до­мив­шись у меня, куда поехал Черто­п­ханов, он потрюхал за ним. Ермолай сообщил мне, что это Тихон Иваныч Недо­пюскин, он живёт у Черто­п­ха­нова и явля­ется его лучшим другом.

Эти друзья возбу­дили моё любо­пыт­ство. Вот что я узнал о них. Пантелей Еремеич Черто­п­ханов слыл чело­веком опасным и сума­сбродным, гордецом и заби­якой. Очень недолго он служил в армии и вышел в отставку «по непри­ят­ности». Проис­ходил он из старин­ного, некогда бога­того, рода. Его отец, Еремей Лукич, оставил наслед­нику зало­женное сельцо Бессо­ново, когда тому пошёл 19-ый год. Совер­шенно неожи­данно Пантелей из бога­того наслед­ника превра­тился в бедняка. Он одичал, ожесто­чился и превра­тился в гордеца и забияку, который пере­стал знаться с сосе­дями и по малей­шему поводу пред­лагал резаться на ножах.

Отец Недо­пюс­кина вышел из одно­дворцев и соро­ка­летней службой добился дворян­ства. Он принад­лежал к числу людей, которых посто­янно пресле­дует несча­стье, и умер, не зара­ботав детям на кусок хлеба. Ещё при жизни отец успел устроить Тихона заштатным чинов­ником в канце­лярию, но после его смерти Тихон вышел в отставку. Тихон был суще­ством чувстви­тельным, ленивым, мягким, одарённым тонким обоня­нием и вкусом, пред­на­зна­ченным для насла­ждений. Судьба мыкала им по всей России. Тихон был и мажор­домом у свар­ливой барыни, и нахлеб­ником у бога­того скряги-купца, и полу­дво­рецким-полу­шутом псового охот­ника. Эта долж­ность была ещё мучи­тельней оттого, что у Тихона не было дара смешить людей.

Последний из благо­де­телей оставил Тихону по заве­щанию деревню Бессе­лен­де­евку. Во время чтения заве­щания над Тихоном начал изде­ваться один из наслед­ников. Из этого унизи­тель­ного поло­жения его спас Черто­п­ханов, который тоже входил в число наслед­ников. С того дня они больше не расста­ва­лись. Тихон благо­говел перед безбо­яз­ненным и беско­рыстным Черто­п­ха­новым.

Через несколько дней я отпра­вился в село Бессо­ново к Пантелею Еремеичу. Небольшой его домик торчал на голом месте, как ястреб на пашне. Побе­се­довав со мной и показав свою свору борзых, Черто­п­ханов позвал Машу. Ею оказа­лась красивая женщина лет 20-ти, высокая и стройная, с по-цыгански смуглым лицом, карими глазами, чёрной косой и лицом, выра­жавшим свое­нравную страсть и безза­ботную удаль. Черто­п­ханов пред­ставил её «почти женой». Маша взяла гитару, и через полчаса мы болтали и шалили, как дети. Поздно вечером уехал я из Бессо­нова.

Конец Черто­п­ха­нова

Года два спустя на Пантелея Еремеича Черто­п­ха­нова обру­ши­лись всевоз­можные бедствия. Первое из них было для него самое чувстви­тельное: от него ушла Маша. Черто­п­ханов был убеждён, что виною Машиной измены был молодой сосед, отставной улан­ский ротмистр Яфф, но причиной всему явля­лась бродячая цыган­ская кровь, которая текла в жилах Маши. Черто­п­ханов пытался оста­но­вить Машу, грозился застре­лить её, умолял, чтобы она его застре­лила, но ничего не помогло. Маша пропала без вести. Черто­п­ханов запил, потом пришёл в себя, и тут его настигло второе бедствие.

Скон­чался его зака­дычный прия­тель Тихон Иваныч Недо­пюскин. Последние два года он страдал одышкой, беспре­станно засыпал, а проснув­шись, долго не мог прийти в себя. Уездный врач уверял, что с ним проис­хо­дили «удар­чики». Уход Маши очень сильно подкосил Тихона. После первых морозов с ним случился насто­ящий удар. В тот же день он умер. Имение своё Тихон завещал своему другу Черто­п­ха­нову, но вскоре оно было продано. За эти деньги Черто­п­ханов воздвиг на могиле друга статую, которую выписал из Москвы. Статуя должна была пред­став­лять моля­ще­гося ангела, но вместо этого ему прислали богиню Флору. Она до сих пор стоит над могилой Недо­пюс­кина.

После смерти друга дела Черто­п­ха­нова пошли плохо, даже охотиться стало не на что. Проезжая однажды верхом по соседней деревне, Черто­п­ханов увидел, что мужики бьют жида. Он разо­гнал толпу плёткой и забрал жида с собой. Несколько дней спустя в благо­дар­ность за спасение жид привёл ему чудес­ного коня. Из гордости Черто­п­ханов не захотел принять его в дар и пообещал запла­тить 250 рублей через 6 месяцев. Назвал он коня Малек-Адель.

С этого дня Малек-Адель стал главной заботой в жизни Черто­п­ха­нова. Он полюбил коня сильнее, чем Машу, и привя­зался к нему больше, чем к Недо­пюс­кину. Благо­даря Малек-Аделю, у Черто­п­ха­нова появи­лось несо­мненное, последнее превос­ход­ство над сосе­дями. Между тем прибли­жался срок платежа, а денег у Черто­п­ха­нова не было. За два дня до срока он получил в наслед­ство от дальней тётки 2000 рублей. В ту же ночь у него украли Малек-Аделя. Сперва Черто­п­ханов решил, что коня украл жид и чуть не задушил его, когда тот пришёл за день­гами. Затем, после усиленных размыш­лений, Черто­п­ханов пришёл к выводу, что Малек-Аделя увёл его первый хозяин: только ему конь не стал бы сопро­тив­ляться. Вместе с жидом, Мошелем Лейбой, они отпра­ви­лись в погоню, оставив дома казачка Перфишку.

Через год Черто­п­ханов вернулся домой с Малек-Аделем. Он рассказал Перфишке, как нашёл коня на ярмарке в Ромнах, и как ему пришлось выку­пить его у цыгана-барыш­ника. В глубине души он был не совсем уверен, что приве­дённый им конь на самом деле Малек-Адель, но гнал эти мысли прочь. Больше всего Черто­п­ха­нова смущали различия в повадках того Малек-Аделя и этого.

Однажды Черто­п­ханов проезжал по задворкам попов­ской слободки, окру­жавшей местную церковь. Встре­тив­шийся ему дьякон поздравил Черто­п­ха­нова с приоб­ре­те­нием нового коня. На возра­жение Черто­п­ха­нова, что конь тот же самый, дьякон возразил, что Малек-Адель был серой масти в яблоках, и теперь такой же остался, хотя должен был побе­леть — серая масть со временем белеет. После этого разго­вора Черто­п­ханов примчался домой, заперся на ключ и начал пить.

Выпив полведра водки, Черто­п­ханов взял пистолет и повёл Малек-Аделя к сосед­нему лесу, чтобы застре­лить само­званца. В последний момент он пере­думал, прогнал коня и пошёл домой. Вдруг что-то толк­нуло его в спину — это вернулся Малек-Адель. Черто­п­ханов выхватил пистолет, приставил дуло ко лбу коня, выстрелил и бросился прочь. Теперь он понимал, что на этот раз он покончил и с собой.

Шесть недель спустя казачок Перфишка оста­новил проез­жав­шего мимо усадьбы стано­вого пристава и сообщил ему, что Черто­п­ханов слёг и, видно, поми­рает. Всё это время он пил не просыхая. Становой велел казачку сходить за попом. В ту же ночь Пантелей Еремеич скон­чался. Гроб его прово­жали два чело­века: Перфишка да Мошель Лейба, который не преминул отдать последний долг своему благо­де­телю.

Живые мощи

Для охот­ника дождь — сущее бедствие. Такому бедствию подверг­лись мы с Ермо­лаем во время охоты на тете­ревов в Белев­ском уезде. Наконец, Ермолай пред­ложил пойти на хутор Алек­се­евка, принад­ле­жавший моей матушке, о суще­ство­вании кото­рого я раньше не подо­зревал. При хуторке оказался ветхий флигель, нежилой и чистый, в котором я и пере­но­чевал. На следу­ющий день я проснулся рано и вышел в заросший сад. Непо­да­лёку я заметил пасеку, к ней вела узкая тропинка. Подойдя к пасеке, я увидел рядом с ней плетёный сарайчик, и заглянул в полу­от­крытую дверь. В углу я заметил подмостки и маленькую фигуру на них.

Я уже пошёл прочь, как вдруг слабый, медленный и сиплый голос окликнул меня по имени: «Барин! Пётр Петрович!». Я прибли­зился и остол­бенел. Передо мной лежало суще­ство с высохшей, словно брон­зовой головой. Нос узкий, как лезвие ножа, губ почти не видно, только белеют зубы и глаза, да из-под платка выби­ва­ются пряди жёлтых волос. Из-под одеяла видне­ются две крошечные высохшие ручки. Лицо было не безоб­разное, даже красивое, но страшное своей необыч­но­стью.

Оказа­лось, что это суще­ство когда-то было Луке­рьей, первой краса­вицей в нашей дворне, плясу­ньей и певу­ньей, по которой я — 16-летний мальчик — втайне вздыхал. Лукерья расска­зала про свою беду. Лет 6 или 7 назад Лукерью помол­вили с Васи­лием Поля­ковым. Как-то ночью она вышла на крыльцо, и ей почу­дился Васин голос. Спро­сонья она осту­пи­лась у пала с крыльца. С того дна начала Лукерья чахнуть и сохнуть, ноги отка­зали. Ни один врач не смог ей помочь. Под конец она совсем окосте­нела, и её пере­везли на этот хутор. А Василий Поляков потужил, да и женился на другой.

Летом Лукерья лежит в сарай­чике, а зимой её пере­носят в пред­банник. Она расска­зала, что почти не ест, лежит, наблю­дает за окру­жа­ющим миром. Она приучила себя не думать и не вспо­ми­нать — так время быстрее проходит. Прочтёт молитвы, какие знает, и опять лежит безо всякой думочки. Я пред­ложил забрать её в боль­ницу, где за ней будет хороший уход, но Лукерья отка­за­лась. Привыкнув к темноте, я ясно различал её черты, и даже смог отыс­кать на этом лице следы былой красоты.

Лукерья пожа­ло­ва­лась, что мало спит из-за боли во всём теле, но если уснёт, то сняться ей сны дико­винные. Однажды присни­лось Лукерье, будто сидит она на большой дороге в одежде стран­ницы-бого­молки. Проходит мимо неё толпа стран­ников, а между ними — женщина, на голову выше других. Платье на ней не русское и лицо строгое, Спро­сила Лукерья женщину, кто она, а женщина отве­тила, что она — её смерть. Стала просить Лукерья смерть забрать её с собой, и смерть отве­тила, что придёт за ней после петровок. Только, бывает, целая неделя пройдёт, а Лукерья не заснёт ни разу. Как-то проезжая барыня оста­вила ей скля­ночку с лекар­ством против бессон­ницы, да только давно выпита та скля­ночка. Я дога­дался, что это был опиум, и обещал достать ей такую скля­ночку.

Я не мог не поди­виться вслух её муже­ству и терпению. Лукерья возра­зила, что многие люди стра­дали больше, чем она. Помолчав, я спросил, сколько ей лет. Оказа­лось, что Лукерье ещё не было 30-ти. Попро­щав­шись, я спросил, не надо ли ей чего. Лукерья попро­сила только, чтобы моя матушка умень­шила оброк для местных крестьян, а для себя — ничего.

В тот же день я узнал от хутор­ского десят­ского, что в деревне Лукерью прозвали «Живые Мощи», и нет от неё ника­кого беспо­кой­ства. Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья умерла, как раз после петровок. Весь день перед смертью она слышала коло­кольный звон, который шёл с неба.

Стучит!

Дело было в десятых числах июля. Я прилёг отдох­нуть после удачной охоты на тете­ревов, когда ко мне вошёл Ермолай и сообщил, что у нас кончи­лась дробь. Он пред­ложил послать его за дробью в Тулу, которая была в 45-ти верстах от нас. На моих лошадях Ермолай ехать не мог — захромал коренник, но лошадей можно было взять у мест­ного крестья­нина, кото­рого Ермолай назвал «из глупых глупым». Пока Ермолай ходил за ним, я решил ехать в Тулу сам. Я плохо наде­ялся на Ермолая, который мог вернуться через несколько дней без денег, дроби и лошадей. К тому же в Туле я мог купить новую лошадь.

Через четверть часа Ермолай привёл рослого, бело­бры­сого и подсле­по­ва­того мужика с рыжей бородой клинышком, длинным пухлым носом и рази­нутым ртом. Звали его Филофей. Дого­во­рив­шись с Фило­феем об оплате в 20 рублей, мы трону­лись в путь. Мой верный слуга Ермолай, обидев­шись, что я не пустил его в Тулу, даже не простился со мной.

По дороге я заснул. Разбу­дило меня странное буль­канье. Я поднял голову и увидел, что вокруг таран­таса прости­ра­ется водная гладь, а впереди, на козлах, непо­движно сидит Филофей. Оказа­лось, что Филофей немного ошибся, пропу­стил брод, и теперь ждал, что коренник покажет, куда надо ехать. Наконец, лошадь заше­ве­ли­лась, и мы благо­по­лучно выехали из реки. Вскоре я снова заснул.

Меня разбудил Филофей. На этот раз тарантас стоял по самой сере­дине большой дороги. Филофей сказал: «Стучит!.. Стучит!». И точно, вдалеке слышался преры­ви­стый стук колёс. Филофей объяснил, что под Тулой «шалят», и это могут быть разбой­ники. Через полчаса звуки стали ближе, уже был слышен свист и бряцанье бубен­чиков. Я вдруг уверился, что за нами едут недобрые люди.

Через 20 минут нас нагнали. Я приказал Филофею оста­но­виться — убежать всё равно было невоз­можно. Тут же большая телега, запря­жённая тройкой, обогнала нас и заго­ро­дила дорогу. В телеге нахо­ди­лось 6 человек, все пьяные. Правил телегой какой-то великан в полу­шубке. Они поехали шагом, мы — за ними. Мино­вать телегу нам не давали. Впереди, в ложбине над ручьём, виднелся мостик. По мнению Филофея, именно там нас и соби­ра­лись грабить.

Вдруг тройка с гика­ньем понес­лась, и, доскакав до мостика, оста­но­ви­лась сбоку дороги. Когда мы порав­ня­лись с телегой, с неё спрыгнул великан — и прямо к нам. Положив руки на дверцы и оскла­бив­шись, великан скоро­го­воркой сообщил, что едут они с весёлой свадьбы, и попросил денег на опохмел. Я дал ему два целковых. Он схватил деньги, прыгнул на телегу, и только мы их и видели.

Опом­ни­лись мы с Фило­феем не сразу. Подъ­езжая к Туле, мы увидели у кабака знакомую телегу и тороп­ливо проехали мимо. В тот же вечер мы верну­лись в деревню Филофея, и я рассказал о случив­шемся Ермолаю. Два дня спустя он сообщил мне, что в ту ночь, когда мы ездили в Тулу, на той же самой дороге огра­били и убили какого-то купца. Уж не с этой ли «свадьбы» возвра­ща­лись наши удальцы? В этой деревне я оста­вался дней 5, и каждый раз встречая Филофея, говорил ему: «А? стучит?».

Лес и степь

Охота с ружьём и собакой сама по себе прекрасна, но даже если вы не охотник, а просто любите природу, вы не можете не зави­до­вать нашему брату. Какое насла­ждение выехать весной из дому до зари! На тёмно-сером небе мигают звёзды, влажный ветерок набе­гает лёгкой волной, слышится неясный шёпот ночи. Но вот край неба алеет, просы­па­ются птицы, свет­леет воздух. Вот уже золотые полосы протя­ну­лись по небу, подул пред­рас­светный ветер — и тихо всплы­вает багровое солнце. Погода будет славная. Как вольно дышит грудь, как крепнет человек, охва­ченный дыха­нием весны!

А кто, кроме охот­ника, испытал, как отрадно бродить летним июль­ским утром по кустам. Вы раздви­гаете мокрый от росы куст, и вас обдаёт тёплым запахом ночи. Ещё свежо, но уже чувству­ется близость жары. Солнце всё выше. Вот уже стало жарко. Сквозь густые кусты ореш­ника вы спус­ка­е­тесь в овраг, где под самым обрывом таиться источник. Вы напи­лись и оста­ё­тесь в тени, дышите пахучей сыро­стью. Внезапно нале­тает ветер. Кругом ещё светит солнце, но на гори­зонте уже слабо свер­кает молния. Туча накры­вает свод тёмным рукавом, и вы пряче­тесь в сенном сарае. Как после грозы свеж воздух, как пахнет грибами и земля­никой!

Но вот заря охва­тила пожаром полнеба, солнце садится. Вместе с росой на поляны падает алый блеск, от дере­вьев и кустов побе­жали длинные тени. Солнце село, синеет небо, воздух нали­ва­ется мглою. Пора домой.

А то зало­жишь беговые дрожки и поедешь в лес на рябчиков. Весело проби­раться по узкой дорожке, между двумя стен­ками высокой ржи. Лес встре­чает тенью и тишиной. Вы едете по зелёной дорожке всё дальше. Лес глохнет, кругом дремотно и тихо. И как же этот лес хорош поздней осенью, когда в мягком воздухе разлит осенний запах. Вся жизнь развёр­ты­ва­ется перед чело­веком, как свиток, и ничего ему не мешает — ни солнца нет, ни ветра, ни шуму.

А осенний, ясный, утром морозный день, когда солнце уже не греет, небольшая осиновая роща вся свер­кает, а берёза стоит вся золотая, как сказочное дерево. Хороши также летние туманные дни, когда вокруг невы­ра­зимо тихо. А в зимний день ходить по сугробам, дышать морозным острым воздухом и щуриться от осле­пи­тель­ного свер­кания мягкого снега. А первые весенние дни, когда вокруг всё блестит и тает, сквозь тяжёлый пар талого снега уже пахнет согретой землёй и на прота­линках поют жаво­ронки.

Однако — пора кончать. Весной легко расста­ваться, весной и счаст­ливых тянет вдаль...

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 6.634 ms