Степной король Лир

Краткое содержание рассказа
Читается за 31 минут(ы)

В зимний вечер шесть человек собра­лись у старин­ного универ­си­тет­ского това­рища. Люди, видимо, немо­лодые и с обра­зо­ва­нием. Речь зашла между прочим о Шекс­пире, о том, что его типы верно «выхва­чены из самых недр чело­ве­че­ской „сути“». Каждый называл тех Гамлетов, Отелло и прочих героев шекс­пи­ров­ских трагедий, которых дове­лось встре­тить среди окру­жа­ющих. А хозяин «знавал одного короля Лира» и по просьбе остальных немед­ленно «приступил к повест­во­ванию».

I

Детство и юность рассказ­чика прошли в деревне, в имении матери, богатой поме­щицы. Их ближайшим соседом был Мартын Петрович Харлов, человек испо­лин­ского роста и необык­но­венной силы. Двух­ар­шинная спина, плечи, «подобные мель­ничным жерновам», уши, похожие на калачи. Копна спутанных желто-седых волос над сизым лицом, огромный шишко­ватый нос и крошечные голубые глазки.

Удиви­тельное бесстрашие и беско­ры­стие были ему свой­ственны. Лет 25 назад он спас жизнь Наталье Нико­ла­евне (так звали поме­щицу, мать рассказ­чика), удержав её карету на краю глубо­кого оврага, куда лошади уже свали­лись. «Постромки и шлеи порва­лись, а Мартын Петрович так и не выпу­стил из рук схва­чен­ного им колеса — хотя кровь брыз­нула у него из-под ногтей».

Он гордился древним дворян­ским проис­хож­де­нием и полагал, что оно обязы­вает благо­родно посту­пать, «чтоб никакой смерд, земец, подвластный человек и думать о нас худого не дерзнул! Я — Харлов, фамилию свою вон откуда веду... и чести чтоб во мне не было?! Да как это возможно?»

Предком Харлова был швед Харлус, который в давние времена приехал в Россию, «пожелал быть русским дворя­нином и в золотую книгу запи­сался».

Его жена умерла, оста­лись две дочери, Анна и Евлампия. Соседка Наталья Нико­ла­евна сначала выдала замуж старшую; мужем Анны стал некий Слеткин, сын мелкого чинов­ника, услуж­ливый, довольно злобный и жадный. Для Евлампии соседка также «припасла» жениха. Это был отставной армей­ский майор Житков, человек уже немо­лодой, бедный, который «едва разумел грамоте и очень был глуп», но хотел попасть в управ­ля­ющие имением. «Что другое-с, а зубъе считать у мужичья — это я до тонкости понимаю, — гова­ривал он...» Ох, не о благо­род­стве тогдашних нравов это все свиде­тель­ствует!

А чего стоит брат покойной жены Харлова некто Бычков, по прозвищу «Сувенир», «приютив­шийся» в доме богатой поме­щицы Натальи Нико­ла­евны, матери рассказ­чика, «в каче­стве не то шута, не то нахлеб­ника». «Это был человек мизерный, всеми прези­ра­емый: прижи­вальщик одним словом». Чувство­ва­лось, что будь у него деньги, «самый бы скверный человек из него вышел, безнрав­ственный, злой, даже жестокий».

Но, может быть, дочери Харлова на высоте, полагая, как и отец, что дальние предки обязы­вают?

II

Однажды летом, под вечер в дом к Наталье Нико­ла­евне явился Мартын Петрович, небы­вало задум­чивый, бледный. Он что-то хотел сооб­щить, бормотал несвязные слова, потом вдруг вышел, сел на свои дрожки и умчался. А на следу­ющий день приехал снова и рассказал, что неделю назад, проснув­шись, почув­ствовал, что рука и нога не действуют. Паралич? Но потом он «снова вошел в действие».

Восприняв это, как предо­сте­ре­жение, (к тому же приснился нехо­роший сон), старик решил разде­лить имение между двумя дочерьми. Он попросил, чтобы при совер­шении формаль­ного акта присут­ство­вали сын поме­щицы, (впослед­ствии расска­завший друзьям эту историю), и живший в её доме Бычков. Пригласил он также и её управ­ля­ю­щего, и жениха Евлампии Житкова.

Оказа­лось, что все бумаги уже подго­тов­лены и «палата утвер­дила», поскольку Мартын Петрович в ходе оформ­ления бумаг «денег не жалел».

— Неужели ты все свое именье без остатку дочерям предо­став­ляешь?

— Вестимо, без остатку.

— Ну, а ты сам... где будешь жить?

Харлов даже руками замахал.

— Как где? У себя в доме, как жил досе­лючи... так и впредь. Какая же может быть пере­мена?

— И ты в дочерях своих и в зяте так уверен?

— Это вы про Володьку-то гово­рить изво­лите? Про тряпку про эту? Да я его куда хочу пихну, и туда, и сюда... Какая его власть? А они меня, дочери то есть, по гроб поить, одевать, обувать... Поми­луйте! Первая их обязан­ность!

Соседка поме­щица ввиду важности момента откро­венно выска­зала свое мнение: «Ты меня извини, Мартын Петрович; старшая у тебя, Анна, гордячка известная, ну да и вторая волком смотрит...»

Но Мартын Петрович возразил: «Да чтоб они... Мои дочери... Да чтоб я... Из пови­но­венья-то выйти? Да им и во сне... Проти­виться? Кому? Роди­телю?.. Сметь? А проклясть-то их разве долго? В трепете да в покор­ности век свой прожили — и вдруг... Господи!»

Видимо, жизнь в трепете да в покор­ности — не лучший учитель.

III

Настал день «совер­шения формаль­ного акта». Раздел имуще­ства. Очень все было торже­ственно.

Мартын Петрович облекся в опол­чен­ский 12-го года наряд, на груди его красо­ва­лась брон­зовая медаль, сбоку висела сабля. И какая значи­тельная поза. Левая рука на руко­ятке сабли, правая на столе, покрытом красным сукном. И на столе — два испи­санных листа бумаги — акт, который пред­стояло подпи­сать.

«И какая важность сказы­ва­лась в его осанке, какая уверен­ность в себе, в своей неогра­ни­ченной и несо­мненной власти!»

Мартын Петрович, при всем беско­ры­стии, не лишен был опре­де­ленных чело­ве­че­ских слабо­стей. Желание покра­со­ваться, проде­мон­стри­ро­вать свою значи­мость и выста­вить свое благо­де­яние напоказ! «Твори мило­стыню втайне», — сказано в Еван­гелии. (Веро­ятно, это не только к мило­стыне отно­сится, но к любому благо­де­янию).

Торже­ственно все было, очень торже­ственно... И священник присут­ствовал. Но не вспом­нили, что есть в Еван­гелии еще хорошие правила, например: «Возвы­ша­ющий себя сам, унижен будет». Если бы люди не то что испол­няли... хотя бы знали об этих прин­ципах чело­ве­че­ских отно­шений. Но взгля­ните, к примеру, на исправ­ника, пред­ста­ви­теля земского суда. Что ему до всех прин­ципов! «Жирненький, блед­ненький, неопрятный госпо­динчик... с посто­янной, хоть и веселой, но дрянной улыбочкой на лице: он слыл за вели­кого взяточ­ника... В сущности его инте­ре­со­вала одна пред­сто­явшая закуска с водочкой».

«На, возьми, читай! А то мне трудно. Только смотри, не лотоши! Чтобы все господа присут­ству­ющие вник­нуть могли», — довольно бесце­ре­монно приказал Мартын Петрович зятю, с подо­бо­страстным видом стояв­шему у двери.

А последнюю фразу акта Мартын Петрович пожелал прочесть сам. «И сию мою роди­тель­скую волю дочерям моим испол­нять и наблю­дать свято и неру­шимо, яко запо­ведь; ибо я после Бога им отец и глава, и никому отчета давать не обязан и не давал...»

Это была само­дельная «бумага», состав­ленная по указанию Мартына Петро­вича весьма цветисто и внуши­тельно, а насто­ящую дарственную запись, состав­ленную по форме, «безо всяких этих цветочков», прочел затем исправник.

Но и это было еще не все.

IV

«Ввод во владение» новых двух помещиц проис­ходил на крыльце в присут­ствии крестьян, дворовых, а также понятых и соседей. Исправник, (тот самый «жирненький госпо­динчик с... веселой, но дрянной улыбочкой на лице»), придал своему лицу «вид грозный» и внушал крестьянам «о послу­шании». Хотя нет более «смирных физио­номий», чем у харлов­ских крестьян. «Обле­ченные в худые армяки и прорванные тулупы», крестьяне стояли непо­движно и как только исправник испускал «междо­метие» вроде: «Слышите, черти! Пони­маете, дьяволы!», кланя­лись вдруг все разом, словно по команде«... Видно, Мартын Петрович их, как следует, выму­штровал.

Ох, сколько всего еще пред­стояло в ближайшие 100-150 лет! Конечно, «блаженны смиренные», «блаженны кроткие», — утвер­ждает Еван­гелие. Но это когда все вокруг смиренные и кроткие — не от страха, а по внут­рен­нему убеж­дению. До такого уровня еще очень было далеко. Еще пред­стояло в будущем, немного распря­мив­шись, громить поме­щичьи усадьбы; потом снова пере­жить подобие крепост­ного права: без паспортов, без права хоть слово свободно сказать, с подне­вольным тяжким трудом за пустые «палочки» вместо трудо­дней; под властью новых «погонял», выросших из своей же среды, не из поме­щиков или кулаков.

Когда-нибудь при ином уровне техни­че­ской осна­щен­ности, сознания, отно­шений — станут, может быть, все мило­сти­выми, крот­кими, чистыми сердцем. Но тогда, во времена Турге­нева... И как чутко он подметил все важные подроб­ности тогдашней жизни, как сумел пере­дать их — точно, реально, живо. Слишком долго, подробно? Зато, если у Турге­нева все подряд читать, возни­кает живая картина, даже в нынешних наших недо­статках многое объяс­ня­ющая.

Сам Харлов не пожелал выйти на крыльцо: «Мои подданные и без того моей воле поко­рятся!»

То ли взду­ма­лось ему вдруг поку­ра­житься в последний раз, то ли еще что взбрело в голову, но он потом рявкнул в форточку: «Пови­но­ваться!»

Дочери, новые поме­щицы, держа­лись важно. А особенно изме­нился зять Мартына Петро­вича Слеткин. «Движения головы, ног оста­лись подо­бо­страст­ными», но весь вид теперь говорил: «Наконец, мол, дорвался!»

Был молебен. Анна и Евлампия, уже прежде кланяв­шиеся Мартыну Петро­вичу до земли, снова по прика­занию отца «благо­да­рили его земно».

Потом застолье, тосты. И вдруг жалкий, сует­ливый Сувенир, (брат покойной жены Харлова), как видно опьянев, «залился своим дряблым, дрянным смехом» и стал пред­ре­кать как поступят в даль­нейшем с Мартыном Петро­вичем: «Голой спиной... да на снег!»

— Что ты врешь? Дурак! — презри­тельно промолвил Харлов.

— Дурак! дурак! — повторил Сувенир. — Единому Всевыш­нему Богу известно, кто из нас обоих заправ­ский-то дурак. А вот вы, братец, сест­рицу мою, супругу вашу уморили...

В общем, разго­воры во время застолья были откро­венные. Наконец, Мартын Петрович повер­нулся ко всем спиною и вышел. Затем все разъ­е­ха­лись.

V

Вскоре соседка поме­щица с сыном, (впослед­ствии расска­завшим друзьям всю эту историю), уехала в деревню к сестре, а вернув­шись в конце сентября в свою деревню, они вдруг узнали от слуги, что Мартын Петрович «самым, как есть, последним чело­веком стал», что теперь Слеткин «всем орудует», а Житкова, жениха Евлампии, вообще прогнали.

Наталья Нико­ла­евна, (соседка поме­щица), пригла­сила к себе Харлова и Слет­кина. Мартын Петрович не явился, а в ответ на её письмо прислал четвер­тушку бумаги, на которой круп­ными буквами было напи­сано: «Ей-же-ей не могу. Стыд убьет. Пущай так пропадаю. Спасибо. Не мучьте. Харлов Мартынко».

Слеткин явился, хотя и не сразу, но беседа была короткой, он вышел из каби­нета поме­щицы весь красный, с «ядовито-злым и дерзостным выра­же­нием лица». Прика­зано было затем — Слет­кина и дочерей Харлова, если взду­мают явиться, «не допус­кать».

Слеткин, в прошлом воспи­танник поме­щицы, соседки Харлова, был сирота. Курча­выми воло­си­ками, черными, как вареный черно­слив глазами, ястре­биным носом он «напо­минал еврей­ский тип». Сперва «поме­стили» его в уездное училище, потом он поступил в «вотчинную контору», потом его "запи­сали на службу по казенным мага­зинам и, наконец, «женили на дочери Мартына Петро­вича. Вечная зави­си­мость — сначала от благо­де­тель­ницы, которая его приютила, потом от капризов Мартына Петро­вича мало, видимо, способ­ство­вала воспи­танию в нем досто­ин­ства и вели­ко­душия.

Кто были его предки? Из евреев, цыган, молдаван? Из армян или прочих кавказцев? Откуда «черные, как вареный черно­слив, глаза», куче­рявые волосы, ястре­биный нос? Что хранит его гене­ти­че­ская память, какие скитания, бедствия? Да вряд ли стоит рыться в генах, когда вся его созна­тельная жизнь тоже не способ­ство­вала очищению души.

В басне Крылова сказано про одну несчастную птицу: «И от ворон она отстала, и к павам не пристала». С одной стороны господа, как павлины гордые своим господ­ским поло­же­нием, с другой — темная голь, от которой он давно отстал.

Анна, дочь Харлова, на которой Слет­кина «женили», внешне была привле­ка­тельна — сухо­щавая, с красивым смуглым лицом и бледно-голу­быми глазами. Но «всякий, взглянув на нее, наверное, подумал бы: «Ну, какая же ты умница — и злюка!» В её красивом лице было что-то «змеиное».

А вот как выгля­дела Евлампия: «осани­стая краса­вица», высо­кого роста, дородная, крупная. Бело­курая густая коса, глаза темно-синие с пово­локой. «Но во взгляде её огромных глаз было что-то дикое и почти суровое». Она, видимо, многие свои особен­ности унасле­до­вала от Мартина Петро­вича.

Мальчик, сын поме­щицы, (от лица кото­рого спустя многие годы ведется рассказ), с ружьем и собакой отпра­вился на охоту. В роще он услышал невда­леке голоса и вскоре на поляну неожи­данно вышел Слеткин и Евлампия. При этом Евлампия как-то смути­лась, а Слеткин затеял разговор и сообщил, что Мартын Петрович «сперва обижался», а теперь «совсем тих стал», Что каса­ется жениха, кото­рому отка­зали, то Слеткин объяснил, что Житков, (отставной майор), непод­хо­дящий человек для ведения хозяй­ства.

— Я, говорит, могу с крестья­нином расправу чинить. Потому — я привык по роже бить!

— Ничего-с он не может. И по роже бить нужно умеючи. А Евлампия Марты­новна сама ему отка­зала. Совсем непод­хо­дящий человек. Все наше хозяй­ство с ним бы пропало!

Бродя по лесу, мальчик затем опять встретил на лужайке Слет­кина с Евлам­пией. Слеткин лежал на спине, заложив обе руки под голову и слегка пока­чивая левой ногой, «заки­нутой на правое колено».

По лужайке, в нескольких шагах от Слет­кина, медленно, с опущен­ными глазами, поха­жи­вала Евлампия и впол­го­лоса напе­вала. «Ты найди-ка, ты найди, туча грозная, / Ты убей-ка, ты убей тестя-батюшку. / Ты громи-ка, громи ты тещу-матушку, / А молодую-то жену я и сам убью!»

Анна потом, выйдя на крыльцо, долго глядела в направ­лении рощи, даже спро­сила прохо­див­шего по двору мужика не вернулся ли барин. «Не видал... нетути», — отвечал, сняв шапку, мужик.

VI

Мальчик встретил потом у пруда самого Мартына Петро­вича, который сидел с удочкой. «Но в какое он был одет рубище и как опустился весь!»

15-летний мальчик, желая утешить старика, позволил себе заго­во­рить об его ошибке: «- Вы посту­пили неосто­рожно, что все отдали вашим дочерям... Но если ваши дочери так небла­го­дарны, то вам следует оказать презрение... именно презрение... и не тоско­вать...»

— Оставь! — прошептал вдруг Харлов со скре­жетом зубов, и глаза его, устав­ленные на пруд, засвер­кали злобно... — Уйди!

— Но Мартын Петрович...

— Уйди, говорят... а то убью!

Он рассви­репел, а потом оказа­лось, что он плачет. «Слезинка за слезинкой кати­лась с его ресниц по щекам... а лицо приняло выра­жение совсем свирепое...»

В сере­дине октября он внезапно появился в доме соседки поме­щицы. Но в каком виде! Его отча­яние усугуб­ляет осенний пейзаж.

«Ветер то глухо завывал, то свистал поры­висто; низкое, без всякого просвету небо из непри­ятно белого цвета пере­хо­дило в свин­цовый, еще более зловещий цвет — и дождь, который лил, лил неумолчно и беспре­станно, внезапно стано­вился еще крупнее, еще косее и с визгом расплы­вался по стеклам». Все, и серые деревья, и лужи, засо­ренные мерт­выми листьями, и непро­лазная грязь на дорогах, и холод — все наго­няло тоску.

Маль­чику, стояв­шему у окна, вдруг почу­ди­лось, что огромный медведь, вставший на задние лапы, промчался по двору. Вскоре чудо­вище стояло посреди столовой на коленях перед хозяйкой и её домо­чад­цами. Это был Мартын Петрович — прибежал пешком по непро­лазной грязи. «Выгнали меня, суда­рыня... Родные дочери...»

«Чти отца и мать», — сказано в древних библей­ских запо­ведях. Но акку­ратно испол­няли здесь в основном по традиции обряды, забыв, (или вовсе не зная), еще одно правило, приве­денное в Еван­гелии: «Суть веры важнее внешней формы».

Его постель выбро­сили в чулан, а комнату отобрали. Еще до этого оста­вили совсем без денег. Дочери во всем подчи­ня­лись теперь Слет­кину, а тот словно мстил унижав­шему его прежде «благо­де­телю».

Надо все-таки отдать должное Мартыну Петро­вичу, совесть у него имелась, ненор­мальное устрой­ство обще­ства зача­стую мешало ей проявиться.

«Суда­рыня» — простонал Харлов и ударил себя в грудь. — «Не могу я снести небла­го­дар­ность моих дочерей! Не могу, суда­рыня! Ведь я им все, все отдал! И к тому же, совесть меня заму­чила. Много... ох! много пере­думал я... „Хоть бы ты пользу кому в жизни сделал!“ — размышлял я так-то, — бедных награждал, крестьян на волю отпу­стил, что ли, за то, что век их заедал! Ведь ты перед Богом за них ответчик! Вот когда тебе отли­ва­ются их слезки!»

Может быть, стра­дания в конце концов пробуж­дают совесть? Может быть, стра­дания не беспо­лезны для людей?

VII

У соседки поме­щицы было доброе сердце. Мартыну Петро­вичу отвели хорошую комнату, дворецкий побежал за постельным бельем и как раз в этом момент жалкий, униженный нахлебник Сувенир восполь­зо­вался возмож­но­стью поку­ра­житься над прези­равшим его всегда гордецом.

Сколько таких Бычковых, лишенных собствен­ного жилья, имуще­ства, прилич­ного соци­аль­ного статуса, ютилось в имениях всевоз­можных поме­щиков. «Прижи­вальщик», «шут», жалкий нищий. Посто­янная унижен­ность, бесцель­ность, необ­хо­ди­мость угождать. Растоп­танная чело­ве­че­ская личность может затем обер­нуться страшной, неожи­данной стороной.

— Прижи­валь­щиком меня величал, дармо­едом! «Нет, мол, у тебя своего крова!» А теперь небось таким же прижи­валь­щиком стал...

Успо­ко­ив­шийся было Мартын Петрович опять стал раздра­жаться. Но Суве­ниром «словно бес овладел». После всех унижений это был час его «торже­ства».

«- Да, да почтен­нейший! — затрещал от опять, — вот мы с вами теперь в каких субтильных обсто­я­тель­ствах обре­та­емся! А дочки ваши, с зятьком вашим, Влади­миром Васи­лье­вичем, под вашим кровом над вами поте­ша­ются вдоволь! И хоть бы вы их, по обещанию, прокляли! И на это вас не хватило! Да и куда вам с Влади­миром Васи­лье­вичем тягаться? Еще Володькой его назы­вали! Какой он для вас Володька? Он — Владимир Васи­льевич, господин Слеткин, помещик, барин, а ты — кто такой?»

Каждая картина, движение, характер живут, и все события кажутся реаль­ными. Вроде бы автор о них расска­зы­вает, а на самом деле — пока­зы­вает.

И Харлов, почти уже было начавший обре­тать смирение, («Я ведь и простить могу!»), небы­вало разъ­ярился.

«- Кров! — гово­ришь ты... Нет! я их не прокляну... Им это нипочем! А кров... Кров я их разорю, и не будет у них крова так же, как у меня! Узнают они Мартына Харлова! Не пропала еще моя сила! Узнают, как надо мной изде­ваться!.. Не будет у них крова!»

И он кинулся прочь.

Наталья Нико­ла­евна послала за ним управ­ля­ю­щего имением, но вернуть не смогла.

Вскоре он уже стоял на чердаке своего бывшего дома и ломал крышу нового флигеля.

Управ­ля­ющей доложил поме­щице, что пере­пу­ганные крестьяне Харлова все попря­та­лись.

— А дочери его — что же?

— И дочери — ничего. Бегают зря... голосят... Что толку?

— И Слеткин там?

— Там тоже. Пуще всех вопит, но поде­лать ничего не может«.

VIII

На дворе Харлова было все же людно: зрелище небы­валое. Он все крушил без инстру­ментов — голыми руками. Слеткин с ружьем в руках, не решаясь выстре­лить, безуспешно пытался заста­вить крестьян лезть на крышу, они явно укло­ня­лись. Тут было и восхи­щение необык­но­венной силой бывшего хозяина, и страх перед этой силой, и еще... Чуть ли не одоб­ряли они Харлова, хоть и удивил он их.

И вот «с тяжким грохотом бухнула последняя труба»... Слеткин прице­лился, но вдруг Евлампия «одер­нула его за локоток».

— Не мешай — свирепо вски­нулся он на нее.

— А ты не смей! — промол­вила она, — и синие её глаза грозно сверк­нули из-под надви­нутых бровей. — Отец свой дом разо­ряет. Его добро.

— Врешь: наше!

— Ты гово­ришь: наше, а я говорю: его.

Но уже поздно было, старик разо­шелся вовсю.

«- А, здорово! здорово, дочка любезная! — загремел сверху Харлов. — Здорово, Евлампия Марты­новна! Как живешь-можешь со своим прия­телем? Хорошо ли целу­е­тесь, милу­е­тесь?»

На лице Харлова была «странная усмешка — светлая, веселая... недобрая усмешка...»

Но Евлампия в эту страшную минуту не дрог­нула.

— Пере­стань, отец; сойди... Мы вино­ваты; все тебе возвратим. Сойди.

— А ты что за нас распо­ря­жа­ешься? — вмешался Слеткин. Евлампия только пуще брови нахму­рила.

— Я свою часть тебе возвращу — все отдам. Пере­стань, сойди, отец! Прости нас; прости меня.

Харлов все продолжал усме­хаться.

— Поздно, голу­бушка, — заго­ворил он, и каждое его слово звенело, как медь. — Поздно шевель­ну­лась каменная твоя душа! Под гору пока­ти­лось — теперь не удер­жишь!.. Захо­тели вы меня крова лишить — так не оставлю же я и вам бревна на бревне! Своими руками клал, своими же руками разорю — как есть одними руками! Видите, и топора не взял!

И как ни упра­ши­вала его Евлампия, обещая приютить, обогреть, и раны пере­вя­зать, все было напрасно. Он стал раска­чи­вать передние стро­пила фрон­тона, напевая «по бурлац­кому» — «Еще разик! еще раз!»

Прие­хавший снова управ­ля­ющий Натальи Нико­ла­евны пред­при­нимал какие-то меры, но безуспешно. «Передняя пара стропил, яростно раска­ченная, накре­ни­лась, затре­щала и рухнула на двор — и вместе с нею, не будучи в силах удер­жаться, рухнул сам Харлов и грузно трес­нулся оземь. Все вздрог­нули, ахнули... Харлов лежал непо­движно на груди, а в спину ему уперся продольный верхний брус крыши, конек, который после­довал за упавшим фрон­тоном».

«Ему брусом затылок проло­мило, и грудь он себе раздробил, как оказа­лось при вскрытии».

Все же этот степной медведь, полу­гра­мотный, дикий, свирепый, вызы­вает невольное сочув­ствие и даже иной раз уважение. Он еще успел перед смертью произ­нести едва слышно последние слова, обра­щенные к Евлампии: «- Ну, доч... ка... Тебя я не про...» Что он хотел сказать: «Я тебя не про... клинаю или не про... щаю»? Скорей всего, это было все же прощение.

В итоге, увы, Мартын Петрович, одаренный необы­чайной силой, ничего обще­ственно полез­ного не совершил — разрушил флигель, да поку­ра­жился над ближ­ними.

IX

Ну вот, мы и загля­нули в дере­вен­скую глушь сере­дины 19-го века. Сколько бесце­ре­монной гордости и рядом жалкого, безгра­нич­ного унижения. Тут каждый персонаж действует в соот­вет­ствии со своим харак­тером и, конечно, усло­виями. Тут ненор­мальное, возму­ти­тельное кажется им подчас нормальным. Но души задав­ленных крестьян поти­хоньку обре­тают иногда неясное ощущение: что спра­вед­ливо, а что «не по-божески», реаги­руют инстинк­тивно на добро и зло. Посте­пенно, неза­метно проби­ва­ется в них чувство спра­вед­ли­вости, хотя бы искорки доброты.

15-летний подро­сток, наблю­давший все эти события, многое заметил: как Слеткин и жена его стали «пред­метом хотя безмолв­ного, но общего отчуж­дения», а на Евлампию, «хотя вина её была, веро­ятно, не меньше сест­риной, это отчуж­дение не распро­стра­ня­лось. Она даже неко­торое сожа­ление к себе возбу­дила, когда пова­ли­лась в ноги скон­чав­ше­муся отцу. Но что и она была вино­вата, — это все-таки чувство­ва­лось всеми».

«Обидели старика», — сказал какой-то крестьянин..., — «на вашей душе грех! Обидели!» Это слово «обидели!» тотчас было принято всеми, как беспо­во­ротный приговор. Право­судие народное сказа­лось...«

Через несколько дней Евлампия навсегда ушла из дома, отдав сестре свою часть имения, взяла только несколько сот рублей.

X

Впослед­ствии рассказчик увидел обеих сестер. Анна стала вдовой и отличной хозяйкой имения, держа­лась спокойно, с досто­ин­ством и никто из местных поме­щиков не умел «убеди­тельнее выстав­лять и защи­щать свои права». Гово­рила она «немного и тихим голосом, но каждое слово попа­дало в цель». У нее было трое прекрасно воспи­танных детей, две дочери и сын. Местные поме­щики гово­рили, что она «продувная шельма; «скряга», отра­вила своего мужа и т.д. Но от нее самой, от её семьи, быта — веяло доволь­ством. «Все на свете дается чело­веку не по его заслугам, а вслед­ствие каких-то еще не известных, но логи­че­ских законов», — размыш­ляет рассказчик, — «иногда мне кажется, что я смутно чувствую их».

Что же он смутно чувствовал? Каковы эти законы? Жаль, не сделал он смутное явным.

Евлампия встре­ти­лась ему случайно через несколько лет в небольшой дере­вушке около Петер­бурга. Там на пере­крестке двух дорог, обне­сенный высоким и тесным часто­колом стоял одинокий дом, где жила руко­во­ди­тель­ница «хлыстов-расколь­ников».

Кто такие эти расколь­ники? Секта, возникшая в России еще в 17-м веке.

Гово­рили, что они «без попов живут», а руко­во­ди­тель­ницу свою именуют «бого­ро­дица».

И однажды её удалось увидеть. Из ворот одино­кого таин­ствен­ного дома выка­тила на дорогу тележка, в которой сидел мужчина лет 30-ти «заме­ча­тельно красивой и благо­об­разной наруж­ности», а рядом женщина высо­кого роста в дорогой черной шали и «бархатном шушуне» — Евлампия Харлова. На её лице появи­лись морщины, но «особенно изме­ни­лось выра­жение этого лица! Трудно пере­дать словами, до чего оно стало само­уве­ренно, строго, горде­ливо! Не простым спокой­ствием власти — пресы­ще­нием власти дышала каждая черта...»

Каким образом Евлампия попала в хлыстов­ские бого­ро­дицы? Отчего умер Слеткин? Каковы «еще не известные законы», на основе которых «все на свете дается чело­веку»?

В жизни есть нераз­га­данные тайны. Тургенев прежде всего художник, а не философ, и рисует здесь жизнь так, как она была воспри­нята рассказ­чиком, не стре­мясь непре­менно отве­тить на все возни­ка­ющие при этом вопросы.

Конец повести дело­витый, спокойный, возвра­щает нас к её началу, когда шесть старых универ­си­тет­ских това­рищей встре­ти­лись зимним вечером и не спеша бесе­до­вали о шекс­пи­ров­ских типах, иногда встре­ча­ю­щихся в повсе­дневной жизни.

Рассказчик умолк, прия­тели еще немного потол­ко­вали да и разо­шлись

Есть «еще неиз­вестные законы» и нераз­га­данные тайны. Но известны чело­веку уже давным-давно законы пове­дения и отно­шений — запо­веди, посто­янное нару­шение которых как раз и приводит к стра­да­ниям, рано или поздно у каждого насту­па­ющим то ли в земной, то ли, как утвер­ждают мудрецы в иной какой-то жизни.

К примеру, еще до нашей эры было сказано чело­веку: «Чти отца и мать», (неза­ви­симо от их досто­инств или недо­статков, богат­ства или бедности). Король Лир страдал от невы­пол­нения этой запо­веди.

Или, например: «Как хотите, чтобы с вами посту­пали люди, так посту­пайте и вы с ними», — призывал еще Иисус Христос в Нагорной пропо­веди. То есть, отно­си­тесь бережно к чужой жизни, досто­ин­ству, инте­ресам. Если бы всех нас лучше воспи­ты­вали с самого детства, все мы скорее научи­лись бы созда­вать условия, все более благо­при­ятные для испол­нения запо­ведей. Это все еще впереди — задача для 21-го и после­ду­ющих веков.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 5.146 ms