Муму

Краткое содержание рассказа
Читается за 18 минут(ы)

«В одной из отда­ленных улиц Москвы, в сером доме с белыми колон­нами, антре­солью и покри­вив­шимся балконом жила некогда барыня, вдова, окру­женная много­чис­ленной дворней...

Из числа всей её челяди самым заме­ча­тельным лицом был дворник Герасим, мужчина двена­дцати вершков роста, сложенный бога­тырем и глухо­немой от рожденья. Барыня взяла его из деревни, где он жил один, в небольшой избушке, отдельно от братьев, и считался едва ли не самым исправным тягловым мужиком. Одаренный необы­чайной силой, он работал за четверых...».

Но вот Гера­сима привезли в Москву, дали в руки метлу и лопату, опре­де­лили двор­ником. «Крепко не полю­би­лось ему сначала его новое житье. С детства привык он к полевым работам, к дере­вен­скому быту». Наконец он привык к город­скому житью.

Старая барыня прислугу держала много­чис­ленную. Однажды ей взду­ма­лось женить своего башмач­ника, горь­кого пьяницу Капи­тона.

" — Может он осте­пе­нится", — сказала она своему глав­ному дворец­кому Гавриле.

" — Отчего же не женить-с! можно-с, — ответил Гаврило, и очень даже будет хорошо-с«.

Тут же барыня распо­ря­ди­лась отдать замуж за пьяницу прачку Татьяну.

Татьяна, «женщина лет двадцати осьми, маленькая, худая, бело­курая, с родин­ками на левой щеке. Родинки на левой щеке почи­та­ются на Руси худой приметой — пред­ве­ща­нием несчастной жизни... Татьяна не могла похва­литься своей участью. С ранней моло­дости её держали в черном теле: рабо­тала она за двоих, а ласки никакой никогда не видела; одевали её плохо; жало­ванье она полу­чала самое маленькое»... (А ведь ей, «как искусной и ученой прачке, пору­ча­лось одно только тонкое белье»).

«Когда-то она слыла краса­вицей, но красота с нее очень скоро соско­чила. Нрава она была весьма смир­ного, или, лучше сказать, запу­ган­ного; к самой себе она чувство­вала полное равно­душие, других — боялась смер­тельно; думала только о том, как бы работу к сроку кончить, никогда ни с кем не гово­рила и трепе­тала при одном имени барыни, хотя та её почти в глаза не знала».

А теперь о любви Гера­сима к Татьяне. «Полю­би­лась она ему: кротким ли выра­же­нием лица, робо­стью ли движений...». Как-то встретив её во дворе, он схватил её за локоть и, ласково мыча, протянул ей пряник — петушка с сусальным золотом на хвосте и крыльях. «С того дня он уж ей не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уже тут как тут, идет ей навстречу, улыба­ется, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчи­стит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого двор­ника; насмешки, приба­у­точки, колкие словечки посы­па­лись на Татьяну. Над Гера­симом, однако, глумиться не все реша­лись: он шуток не любил; да и её при нем остав­ляли в покое. Рада не рада, а попала девка под его покро­ви­тель­ство».

Увидав однажды что пьяница Капитон «как-то слишком любезно раска­ля­кался с Татьяной, Герасим подо­звал его к себе пальцем, отвел в каретный сарай, да ухватив за конец стоявшее в углу дышло, слегка, но много­зна­чи­тельно погро­зился ему им. С тех пор уж никто не заго­ва­ривал с Татьяной».

Теперь Герасим хотел просить у барыни позво­ления жениться на Татьяне, ждал только нового кафтана, обещан­ного ему дворецким: хоте­лось в приличном виде явиться перед барыней. Он её крепко поба­и­вался при всем своем бесстрашии.

Вот так одна глупая, пустая старуха распо­ря­жа­лась чело­ве­че­скими судь­бами. Герасим, Татьяна, Капитон и прочие... Ни обра­зо­вания у них, ни развития, ни смысла в жизни! Соци­альная обста­новка людей калечит.

Пьянице Капи­тону невеста очень нрави­лась, но все знали, что Герасим к ней нерав­но­душен.

" — Да поми­луйте, Гаврило Андреич! Ведь он меня убьет, ей-богу, убьет, как муху какую-нибудь прихлопнет; ведь у него рука, ведь вы извольте посмот­реть, что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожар­ского рука".

" — Ну, пошел вон, — нетер­пе­ливо перебил его Гаврило...

Капитон отвер­нулся и поплелся вон.

— А положим, его бы не было, — крикнул ему вслед дворецкий, — ты-то сам согласен?

— Изъявляю, — возразил Капитон и удалился.

Крас­но­речие не поки­дало его даже в крайних случаях".

Затем дворецкий вызвал Татьяну. Девушка милая, красивая, труже­ница. Добрая, кроткая душа. Но до какой же степени она забита и унижена!

" — Что прика­жете, Гаврило Андреич? — прого­во­рила она тихим голосом.

Дворецкий пристально посмотрел на нее.

— Ну, — промолвил он: — Танюша, хочешь замуж итти? Барыня тебе жениха сыскала.

— Слушаю, Гаврило Андреич. А кого она мне в женихи назна­чает? — приба­вила она с нере­ши­тель­но­стью.

— Капи­тона, башмач­ника.

— Слушаю-с.

— Он легко­мыс­ленный человек, — это точно. Но госпожа в этом случае на тебя наде­ется.

— Слушаю-с.

— Одна беда... ведь этот глухарь-то, Гераська, он ведь за тобой ухажи­вает. И чем ты этого медведя к себе приво­ро­жила? А ведь он убьет тебя, пожалуй, медведь эдакой.

— Убьет, Гаврило Андреич, беспре­менно убьет.

— Убьет... Ну, это мы увидим. Как это ты гово­ришь: убьет. Разве он имеет право тебя убивать, посуди сама.

— А не знаю, Гаврило Андреич, имеет ли, нет ли.

— Экая! Ведь ты ему эдак ничего не обещала...

— Чего изво­лите-с?

Дворецкий помолчал и подумал:

— Безот­ветная ты душа!«

Надо было выпол­нять мимо­летный каприз старой барыни, но так чтобы не обес­по­коить её каким-нибудь проис­ше­ствием.

«Думали, думали и выду­мали наконец. Неод­но­кратно было заме­чено, что Герасим терпеть не мог пьяниц... Решили научить Татьяну, чтобы она притво­ри­лась хмельной и прошла бы поша­ты­ваясь и пока­чи­ваясь мимо Гера­сима. Бедная девка долго не согла­ша­лась, но её угово­рили... Хитрость удалась как нельзя лучше». Герасим потерял к Татьяне всякий интерес, хотя пережил сильное потря­сение: целые сутки не выходил из своей каморки и форейтор Антипка видел сквозь щель, как Герасим сидя на кровати, приложив к щеке руку, тихо, мерно и только изредка мыча — пел, то есть пока­чи­вался, закрывал глаза и встря­хивал головой, как ямщики или бурлаки, когда они затя­ги­вают свои заунывные песни. Антипке стало жутко и он отошел от щели. Когда же на другой день Герасим вышел из каморки, в нем особенной пере­мены нельзя было заме­тить. Он только стал как будто поугрюмее, а на Татьяну и на Капи­тона не обра­щала ни малей­шего внимания«.

А через год, когда Капитон окон­ча­тельно спился и вместе с женой был отправлен в дальнюю деревню, Герасим в момент их отъезда «вышел из своей каморки, прибли­зился к Татьяне и подарил ей на память красный бумажный платок, купленный им для нее же с год тому назад». И она, просле­зи­лась, и «садясь в телегу, по-христи­ански три раза поце­ло­ва­лась с Гера­симом». Он хотел было её прово­дить, но потом вдруг оста­но­вился, «махнул рукой и отпра­вился вдоль реки».

Вече­рело. Вдруг он заметил, что в тине у самого берега барах­та­ется белый с черными пятнами щенок и никак не может выбраться. Герасим подхватил «несчастную соба­чонку», «сунул её к себе за пазуху», а дома уложил на свою кровать, принес из кухни чашечку молока. «Бедной соба­чонке было всего недели три., она ещё не умела пить из чашки и только дрожала и щури­лась. Герасим взял её легонько двумя паль­цами за голову и прина­гнул её мордочку к молоку. Собачка вдруг начала пить с жадно­стью, фыркая, трясясь и захле­бы­ваясь. Герасим глядел, да как засме­ется вдруг... Всю ночь он возился с ней, укла­дывал её, обтирал и заснул, наконец, сам возле нее каким-то радостным и тихим сном.

Ни одна мать так не ухажи­вает за своим ребенком, как ухаживал Герасим за своей пито­мицей». Поне­многу слабенький, тщедушный, некра­сивый щенок превра­тился «в очень ладную собачку». «Она страстно привя­за­лась к Гера­симу и не отста­вала от него ни на шаг». Он её назвал Муму.

Прошел ещё год. И вдруг «в один прекрасный летний день» барыня увидела в окно Муму и велела её привести. Лакей бросился испол­нять прика­зание, но лишь с помощью самого Гера­сима удалось её изло­вить.

" — Муму, Муму, подойди же ко мне, подойди к барыне, — гово­рила госпожа: — подойди, глупенькая... не бойсь...

— Подойди, подойди, Муму к барыне, — твер­дили прижи­валки: — подойди. Но Муму тоск­ливо огля­ды­ва­лась кругом и не трога­лась с места«.

Принесли блюдечко с молоком, но Муму его даже и не поню­хала, «и все дрожала и озира­лась по-преж­нему».

— Ах какая же ты! — промол­вила барыня, подходя к ней, нагну­лась и хотела погла­дить её, но Муму судо­рожно повер­нула голову и оска­лила зубы. Барыня проворно отдер­нула руку...

— Отнеси её вон, — прого­во­рила изме­нив­шимся голосом старуха. — Скверная соба­чонка! Какая она злая!"

На другое утро она сказала:

" — И на что немому собака? Кто ему позволил собак у меня на дворе держать?..

— Чтоб её сегодня же здесь не было... слышишь?« — прика­зала она Гавриле.

Получив прика­зание от дворец­кого, лакей Степан изловил Муму в тот момент, когда Герасим внес в барский дом вязанку дров, а собачка, по обык­но­вению, оста­лась за дверью его дожи­даться. Степан тут же сел на первого попав­ше­гося извоз­чика, поскакал в Охотный ряд и кому-то продал собачку за полтинник. При этом он дого­во­рился, что её неделю продержат на привязи.

Как Герасим её искал! До самой ночи. Весь следу­ющий день он не пока­зы­вался, на другое утро вышел из своей каморки на работу, но его лицо словно окаме­нело.

«Настала ночь, лунная, ясная». Герасим лежал на сено­вале и «вдруг почув­ствовал, как будто его дергают за полу; он весь затре­петал, однако не поднял головы, даже зажму­рился, но вот опять...». Перед ним была Муму с обрывком на шее, он «стиснул её в своих объя­тиях», а она мгно­венно обли­зала ему все лицо.

Един­ственное суще­ство, которое он любил и которое так любило его. Люди ему уже прежде объяс­нили знаками, как его Муму «окры­си­лась» на барыню, он понимал, что от собаки решили изба­виться. Теперь он стал её прятать: весь день держал в каморке взаперти, ночью выводил.

Но когда какой-то пьяница улегся на ночь за забором их двора, Муму ночью во время прогулки зали­лась громким лаем. Внезапный лай разбудил барыню.

" — Опять, опять эта собака!.. Ох, пошлите за доктором. Они меня убить хотят...".

Весь дом был поднят на ноги. Герасим, увидав замель­кавшие огни и тени в окнах, схватил свою Муму и заперся в каморке. Уже ломи­лись в его дверь. Гаврило всем приказал кара­у­лить до утра, а сам «через старшую компа­ньонку Любовь Люби­мовну, с которой вместе крал и учитывал чай, сахар и прочую бакалею, велел доло­жить барыне, что собаки завтра «в живых не будет, чтобы барыня сделала милость, не гнева­лась и успо­ко­и­лась».

На следу­ющее утро «целая толпа людей подви­га­лась через двор в направ­лении каморки Гера­сима». Крики, стук не помо­гали. В двери была дыра заткнутая армяком. Протолк­нули туда палку...

Вдруг «дверь каморки быстро распах­ну­лась — вся челядь тотчас кубарем скати­лась по лест­нице... Герасим непо­движно стоял на пороге. Толпа собра­лась у подножия лест­ницы. Герасим глядел на всех этих людишек в немецких кафтанах сверху, слегка оперши руки в бока; в своей красной, крестьян­ской рубашке, он казался каким-то вели­каном перед ними. Гаврило сделал шаг вперед.

— Смотри, брат, — промолвил он: — у меня не озор­ничай.

И он начал ему объяс­нять знаками, что барыня, мол, непре­менно требует

твоей собаки: подавай, мол, её сейчас...

Герасим посмотрел на него, указал на собаку, сделал знак рукою у своей шеи, как бы затя­гивая петлю, и с вопро­си­тельным лицом взглянул на дворец­кого.

— Да, да, — возразил тот, кивая головой: — да, непре­менно.

Герасим опустил глаза, потом вдруг встрях­нулся, опять указал на Муму, которая все время стояла возле него, невинно пома­хивая хвостом и с любо­пыт­ством поводя ушами, повторил знак удушения над своей шеей и значи­тельно ударил себя в грудь, как бы объявляя, что сам берет на себя уничто­жить Муму.

— Да ты обма­нешь, — замахал ему в ответ Гаврило.

Герасим поглядел на него, презри­тельно усмех­нулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь...

— Оставьте его, Гаврило Андреич, — промолвил Степан: — он сделает, коли обещал.

Уж он такой... Уж коли он обещает, это наверное. Он на это не то, что наш брат. Что правда, то правда. Да».

Через час Герасим, ведя на вере­вочке Муму, вышле из дома. Сначала в трак­тире он взял щи с мясом «накрошил туда хлеба, мелко изрубил мясо и поставил тарелку на пол. Муму приня­лась есть с обычной своей вежли­во­стью, едва прика­саясь мордочкой до кушанья. Герасим долго глядел на нее; две тяжелые слезы выка­ти­лись вдруг из его глаз... Он заслонил лицо своей рукой. Муму съела полта­релки и отошла, обли­зы­ваясь. Герасим встал, заплатил за щи и пошел вон»...

Он шел, не торо­пясь, не спуская Муму с вере­вочки. Проходя мимо стро­я­ще­гося флигеля, взял оттуда пару кирпичей. Потом от Крым­ского Брода дошел до места, где стояли две лодочки и вскочил вместе с Муму в одну из них. Он «так сильно принялся грести, хотя и против теченья реки, что в одно мгно­венье умчался саженей на сто... Он бросил весла, приник головой к Муму»...

Един­ственное суще­ство, которое он любил и которое так любило его. Убить это суще­ство своими руками! Но ему даже в голову не пришло нару­шить прика­занье барыни. Удалось хотя бы не отдать собачку на мученье в чужие руки.

Наконец он выпря­мился, «окутал веревкой взятые им кирпичи, приделал петлю, надел её на шею Муму, поднял её над рекой, в последний раз посмотрел на нее... Она довер­чиво и без страха погля­ды­вала на него и слегка махала хвостиком. Он отвер­нулся, зажму­рился и разжал руки...».

«Вечером на шоссе безоста­но­вочно шагал какой-то великан с мешком за плечами и с длинной палкой в руках. Это был Герасим». Он спешил прочь из Москвы, к себе в деревню, на родину, хотя там его никто не ждал.

«Только что насту­пившая летняя ночь была тиха и тепла; с одной стороны, там, где солнце зака­ти­лось, край неба ещё белел и слабо тума­нился последним отблеском исче­зав­шего дня, — с другой стороны уже взды­мался синий, седой сумрак. Ночь шла оттуда. Пере­пела сотнями гремели кругом, взапуски пере­кли­ки­ва­лись коро­стели... Герасим не мог их слышать, не мог он слышать также чуткого ночного шушу­канья дере­вьев,.. но он чувствовал знакомый запах поспе­ва­ющей ржи, которым так и веяло с темных полей, чувствовал, как ветер, летевший к нему навстречу, — ветер с родины — ласково ударял его в лицо...».

Через два дня он был уже в своей избенке, помо­лился перед обра­зами и отпра­вился к старосте. Староста удивился, но пред­стоял сенокос и «Гера­симу, как отлич­ному работ­нику, тут же дали косу в руки».

А в Москве барыня разгне­ва­лась и сначала прика­зала вернуть его немед­ленно, а потом заявила, что «такой небла­го­дарный человек ей вовсе не нужен».

И он живет одиноко в своей дере­вен­ской избушке. Душа у этого верзилы-бога­тыря нежная, ранимая. Поэтому он на женщин больше не глядит и ни одной собаки у себя не держит.

Власть одних людей над другими. Как она калечит и тех и других.

До поры до времени люди ещё такие (в подав­ля­ющем боль­шин­стве), что им требу­ется узда? И чем менее совер­шенны эти люди, тем, видимо, крепче должна быть узда. Над ними власть обычно такая, какую они заслу­жи­вают. Окажись все или подав­ля­ющее боль­шин­ство такими как Герасим — чест­ными, душев­ными, само­от­вер­жен­ными, рабо­тя­щими, возник бы какой-то совсем иной порядок, иная обще­ственная система. Но пока что из всей дворни таким оказался лишь человек «не от мира сего», глухо­немой, почти не воспри­ни­ма­ющий всей инфор­мации, всех сигналов «сего мира».

И Татьяна, светлая в сущности душа, задав­лена этой жизнью и вполне послушна. Её можно как угодно пово­ра­чи­вать и настра­и­вать. Ею можно мани­пу­ли­ро­вать, как и всей толпой.

Полу­чи­лась грустная, подчас трога­тельная и вполне реальная (и страшная!) картина жизни.

© Воль­ская Инна Серге­евна, 1999 г.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 3.957 ms