Дворянское гнездо

Краткое содержание рассказа
Читается за 15 минут(ы)

Первым, как водится, весть о возвра­щении Лаврец­кого принес в дом Кали­тиных Гедео­нов­ский. Мария Дмит­ри­евна, вдова бывшего губерн­ского проку­рора, в свои пять­десят лет сохра­нившая в чертах известную прият­ность, благо­волит к нему, да и дом её из прият­нейших в городе О... Зато Марфа Тимо­фе­евна Пестова, семи­де­ся­ти­летняя сестра отца Марии Дмит­ри­евны, не жалует Гедео­нов­ского за склон­ность присо­чи­нять и болт­ли­вость. Да что взять — попович, хотя и стат­ский советник.

Впрочем, Марфе Тимо­фе­евне угодить вообще мудрено. Вот ведь не жалует она и Паншина — всеоб­щего любимца, завид­ного жениха, первого кава­лера. Владимир Нико­ла­евич играет на форте­пиано, сочи­няет романсы на собственные же слова, неплохо рисует, декла­ми­рует. Он вполне свет­ский человек, обра­зован и ловок. Вообще же, он петер­бург­ский чиновник по особым пору­че­ниям, камер-юнкер, прибывший в О... с каким-то зада­нием. У Кали­тиных он бывает ради Лизы, девят­на­дца­ти­летней дочери Марии Дмит­ри­евны. И, похоже, наме­рения его серьезные. Но Марфа Тимо­фе­евна уверена: не такого мужа стоит её люби­мица. Невы­соко ставит Паншина и Лизин учитель музыки Христофор Федо­рович Лемм, немо­лодой, непри­вле­ка­тельный и не очень удач­ливый немец, тайно влюб­ленный в свою ученицу.

Прибытие из-за границы Федора Ивано­вича Лаврец­кого — событие для города заметное. История его пере­ходит из уст в уста. В Париже он случайно уличил жену в измене. Более того, после разрыва краса­вица Варвара Павловна полу­чила скан­дальную евро­пей­скую извест­ность.

Обита­телям кали­тин­ского дома, впрочем, не пока­за­лось, что он выглядит как жертва. От него по-преж­нему веет степным здоро­вьем, долго­вечной силой. Только в глазах видна уста­лость.

Вообще-то Федор Иванович крепкой породы. Его прадед был чело­веком жестким, дерзким, умным и лукавым. Прабабка, вспыль­чивая, мсти­тельная цыганка, ни в чем не усту­пала мужу. Дед Петр, правда, был уже простой степной барин. Его сын Иван (отец Федора Ивано­вича) воспи­ты­вался, однако, фран­цузом, поклон­ником Жан Жака Руссо: так распо­ря­ди­лась тетка, у которой он жил. (Сестра его Глафира росла при роди­телях.) Премуд­рость XVIII в. наставник влил в его голову целиком, где она и пребы­вала, не смешав­шись с кровью, не проникнув в душу.

По возвра­щении к роди­телям Ивану пока­за­лось грязно и дико в родном доме. Это не поме­шало ему обра­тить внимание на горничную матушки Маланью, очень хоро­шенькую, умную и кроткую девушку. Разра­зился скандал: Ивана отец лишил наслед­ства, а девку приказал отпра­вить в дальнюю деревню. Иван Петрович отбил по дороге Маланью и обвен­чался с нею. Пристроив молодую жену у родствен­ников Пестовых, Дмитрия Тимо­фе­е­вича и Марфы Тимо­фе­евны, сам отпра­вился в Петер­бург, а потом за границу. В деревне Пестовых и родился 20 августа 1807 г. Федор. Прошел почти год, прежде чем Маланья Серге­евна смогла появиться с сыном у Лаврецких. Да и то потому только, что мать Ивана перед смертью просила за сына и невестку суро­вого Петра Андре­евича.

Счаст­ливый отец младенца окон­ча­тельно вернулся в Россию лишь через двена­дцать лет. Маланья Серге­евна к этому времени умерла, и маль­чика воспи­ты­вала тетка Глафира Андре­евна, некра­сивая, завист­ливая, недобрая и властная. Федю отняли у матери и пере­дали Глафире ещё при её жизни. Он видел мать не каждый день и любил её страстно, но смутно чувствовал, что между ним и ею суще­ство­вала неру­шимая преграда. Тетку Федя боялся, не смел пикнуть при ней.

Вернув­шись, Иван Петрович сам занялся воспи­та­нием сына. Одел его по-шотландски и нанял ему швей­цара. Гимна­стика, есте­ственные науки, между­на­родное право, мате­ма­тика, столярное ремесло и гераль­дика соста­вили стер­жень воспи­та­тельной системы. Будили маль­чика в четыре утра; окатив холодной водой, застав­ляли бегать вокруг столба на веревке; кормили раз в день; учили ездить верхом и стре­лять из арба­лета. Когда Феде минуло шест­на­дцать лет, отец стал воспи­ты­вать в нем презрение к женщинам.

Через несколько лет, схоронив отца, Лаврецкий отпра­вился в Москву и в двадцать три года поступил в универ­ситет. Странное воспи­тание дало свои плоды. Он не умел сойтись с людьми, ни одной женщине не смел взгля­нуть в глаза. Сошелся он только с Михале­вичем, энту­зи­а­стом и стихо­творцем. Этот-то Михалевич и позна­комил друга с семей­ством краса­вицы Варвары Павловны Коро­бьиной. Двадца­ти­ше­сти­летний ребенок лишь теперь понял, для чего стоит жить. Варенька была очаро­ва­тельна, умна и поря­дочно обра­зо­ванна, могла пого­во­рить о театре, играла на форте­пиано.

Через полгода молодые прибыли в Лаврики. Универ­ситет был оставлен (не за студента же выхо­дить замуж), и нача­лась счаст­ливая жизнь. Глафира была удалена, и на место упра­ви­тель­ницы прибыл генерал Коро­бьин, папенька Варвары Павловны; а чета укатила в Петер­бург, где у них родился сын, скоро умерший. По совету врачей они отпра­ви­лись за границу и осели в Париже. Варвара Павловна мгно­венно обжи­лась здесь и стала блистать в обще­стве. Скоро, однако, в руки Лаврец­кого попала любовная записка, адре­со­ванная жене, которой он так слепо доверял. Сначала его охва­тило бешен­ство, желание убить обоих («прадед мой мужиков за ребра вешал»), но потом, распо­ря­див­шись письмом о ежегодном денежном содер­жании жене и о выезде гене­рала Коро­бьина из имения, отпра­вился в Италию. Газеты тира­жи­ро­вали дурные слухи о жене. Из них же узнал, что у него роди­лась дочь. Появи­лось равно­душие ко всему. И все же через четыре года захо­те­лось вернуться домой, в город О..., но посе­литься в Лавриках, где они с Варей провели первые счаст­ливые дни, он не захотел.

Лиза с первой же встречи обра­тила на себя его внимание. Заметил он около нее и Паншина. Мария Дмит­ри­евна не скрыла, что камер-юнкер без ума от её дочери. Марфа же Тимо­фе­евна, правда, по-преж­нему считала, что Лизе за Паншиным не быть.

В Васи­льев­ском Лаврецкий осмотрел дом, сад с прудом: усадьба успела одичать. Тишина неспешной уеди­ненной жизни обсту­пила его. И какая сила, какое здоровье было в этой бездей­ственной тишине. Дни шли одно­об­разно, но он не скучал: зани­мался хозяй­ством, ездил верхом, читал.

Недели через три поехал в О... к Кали­тиным. Застал у них Лемма. Вечером, отпра­вив­шись прово­дить его, задер­жался у него. Старик был тронут и признался, что пишет музыку, кое-что сыграл и спел.

В Васи­льев­ском разговор о поэзии и музыке неза­метно перешел в разговор о Лизе и Паншине. Лемм был кате­го­ричен: она его не любит, просто слуша­ется маменьку. Лиза может любить одно прекрасное, а он не прекрасен, т.е. душа его не прекрасна

Лиза и Лаврецкий все больше дове­ряли друг другу. Не без стес­нения спро­сила она однажды о причинах его разрыва с женой: как же можно разры­вать то, что Бог соединил? Вы должны простить. Она уверена, что надо прощать и поко­ряться. Этому ещё в детстве научила её няня Агафья, расска­зы­вавшая житие пречи­стой девы, жития святых и отшель­ников, водившая в церковь. Собственный её пример воспи­тывал покор­ность, кротость и чувство долга.

Неожи­данно в Васи­льев­ском появился Михалевич. Он постарел, видно было, что не преуспе­вает, но говорил так же горячо, как в моло­дости, читал собственные стихи: «...И я сжег все, чему покло­нялся,/ Покло­нился всему, что сжигал».

Потом друзья долго и громко спорили, обес­по­коив продол­жав­шего гостить Лемма. Нельзя желать только счастья в жизни. Это озна­чает — строить на песке. Нужна вера, а без нее Лаврецкий — жалкий воль­те­рьянец. Нет веры — нет и откро­вения, нет пони­мания, что делать. Нужно чистое, неземное суще­ство, которое исторгнет его из апатии.

После Михале­вича прибыли в Васи­льев­ское Кали­тины. Дни прошли радостно и безза­ботно. «Я говорю с ней, словно я не отживший человек», — думал о Лизе Лаврецкий. Провожая верхом их карету, он спросил: «Ведь мы друзья теперь?..» Она кивнула в ответ.

В следу­ющий вечер, просмат­ривая фран­цуз­ские журналы и газеты, Федор Иванович наткнулся на сооб­щение о внезапной кончине царицы модных париж­ских салонов мадам Лаврецкой. Наутро он уже был у Кали­тиных. «Что с вами?» — поин­те­ре­со­ва­лась Лиза. Он передал ей текст сооб­щения. Теперь он свободен. «Вам не об этом надо думать теперь, а о прощении...» — возра­зила она и в завер­шение разго­вора отпла­тила таким же дове­рием: Паншин просит её руки. Она вовсе не влюб­лена в него, но готова послу­шаться маменьку. Лаврецкий упросил Лизу поду­мать, не выхо­дить замуж без любви, по чувству долга. В тот же вечер Лиза попро­сила Паншина не торо­пить её с ответом и сооб­щила об этом Лаврец­кому. Все после­ду­ющие дни в ней чувство­ва­лась тайная тревога, она будто даже избе­гала Лаврец­кого. А его насто­ра­жи­вало ещё и отсут­ствие подтвер­ждений о смерти жены. Да и Лиза на вопрос, реши­лась ли она дать ответ Паншину, произ­несла, что ничего не знает. Сама себя не знает.

В один из летних вечеров в гостиной Паншин начал упре­кать новейшее поко­ление, говорил, что Россия отстала от Европы (мы даже мыше­ловки не выду­мали). Он говорил красиво, но с тайным озлоб­ле­нием. Лаврецкий неожи­данно стал возра­жать и разбил против­ника, доказав невоз­мож­ность скачков и надменных пере­делок, требовал признания народной правды и смирения перед нею. Раздра­женный Паншин воскликнул; что же тот намерен делать? Пахать землю и стараться как можно лучше её пахать.

Лиза все время спора была на стороне Лаврец­кого. Презрение свет­ского чинов­ника к России её оскор­било. Оба они поняли, что любят и не любят одно и то же, а расхо­дятся только в одном, но Лиза втайне наде­я­лась привести его к Богу. Смущение последних дней исчезло.

Все поне­многу расхо­ди­лись, и Лаврецкий тихо вышел в ночной сад и сел на скамью. В нижних окнах пока­зался свет. Это со свечой в руке шла Лиза. Он тихо позвал её и, усадив под липами, прого­ворил: «...Меня привело сюда... Я люблю вас».

Возвра­щаясь по заснувшим улицам, полный радост­ного чувства, он услышал дивные звуки музыки. Он обра­тился туда, откуда неслись они, и позвал: Лемм! Старик пока­зался в окне и, узнав его, бросил ключ. Давно Лаврецкий не слышал ничего подоб­ного. Он подошел и обнял старика. Тот помолчал, затем улыб­нулся и заплакал: «Это я сделал, ибо я великий музы­кант».

На другой день Лаврецкий съездил в Васи­льев­ское и уже вечером вернулся в город, В передней его встретил запах сильных духов, тут же стояли баулы. Пере­ступив порог гостиной, он увидел жену. Сбив­чиво и много­словно она стала умолять простить её, хотя бы ради ни в чем не вино­ватой перед ним дочери: Ада, проси вместе со мной своего отца. Он пред­ложил ей посе­литься в Лавриках, но никогда не рассчи­ты­вать на возоб­нов­ление отно­шений. Варвара Павловна была сама покор­ность, но в тот же день посе­тила Кали­тиных. Там уже состо­я­лось окон­ча­тельное объяс­нение Лизы и Паншина. Мария Дмит­ри­евна была в отча­янии. Варвара Павловна сумела занять, а потом и распо­ло­жить её в свою пользу, намек­нула, что Федор Иванович не лишил её окон­ча­тельно «своего присут­ствия». Лиза полу­чила записку Лаврец­кого, и встреча с его женой не была для нее неожи­дан­но­стью («Поделом мне»). Она держа­лась стои­чески в присут­ствии женщины, которую когда-то любил «он».

Явился Паншин. Варвара Павловна сразу нашла тон и с ним. Спела романс, пого­во­рила о лите­ра­туре, о Париже, заняла полу­свет­ской, полуху­до­же­ственной болтовней. Расста­ваясь, Мария Дмит­ри­евна выра­зила готов­ность попы­таться прими­рить её с мужем.

Лаврецкий вновь появился в кали­тин­ском доме, когда получил записку Лизы с пригла­ше­нием зайти к ним. Он сразу поднялся к Марфе Тимо­фе­евне. Та нашла предлог оста­вить их с Лизой наедине. Девушка пришла сказать, что им оста­ется испол­нить свой долг. Федор Иванович должен поми­риться с женой. Разве теперь не видит он сам: счастье зависит не от людей, а от Бога.

Когда Лаврецкий спус­кался вниз, лакей пригласил его к Марье Дмит­ри­евне. Та заго­во­рила о раска­янии его жены, просила простить её, а потом, пред­ложив принять её из рук в руки, вывела из-за ширмы Варвару Павловну. Просьбы и уже знакомые сцены повто­ри­лись. Лаврецкий наконец пообещал, что будет жить с нею под одной крышей, но посчи­тает договор нару­шенным, если она позволит себе выехать из Лавриков.

На следу­ющее утро он отвез жену и дочь в Лаврики и через неделю уехал в Москву. А через день Варвару Павловну наве­стил Паншин и прого­стил три дня.

Через год до Лаврец­кого дошла весть, что Лиза постриг­лась в мона­стыре, в одном из отда­ленных краев России. По проше­ствии какого-то времени он посетил этот мона­стырь. Лиза прошла близко от него — и не взгля­нула, только ресницы её чуть дрог­нули и ещё сильнее сжались пальцы, держащие четки.

А Варвара Павловна очень скоро пере­ехала в Петер­бург, потом — в Париж. Около нее появился новый поклонник, гвар­деец необык­но­венной крепости сложения. Она никогда не пригла­шает его на свои модные вечера, но в остальном он поль­зу­ется её распо­ло­же­нием вполне.

Прошло восемь лет. Лаврецкий вновь посетил О... Старшие обита­тель­ницы кали­тин­ского дома уже умерли, и здесь царство­вала моло­дежь: младшая сестра Лизы, Леночка, и её жених. Было весело и шумно. Федор Иванович прошелся по всем комнатам. В гостиной стояло то же самое форте­пиано, у окна стояли те же самые пяльцы, что и тогда. Только обои были другими.

В саду он увидел ту же скамейку и прошелся по той же аллее. Грусть его была томи­тельна, хотя в нем уже совер­шался тот перелом, без кото­рого нельзя остаться поря­дочным чело­веком: он пере­стал думать о собственном счастье.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 3.157 ms