Три смерти

Краткое содержание рассказа
Читается за 9 минут(ы)

Однажды осенью по большой дороге ехали два экипажа. В передней карете сидели две женщины. Одна была госпожа, худая и бледная. Другая — горничная, румяная и полная.

Сложив руки на коленях и закрыв глаза, госпожа слабо пока­чи­ва­лась на подушках и покаш­ли­вала. На ней был белый ночной чепчик, прямой пробор разделял русые, чрез­вы­чайно плоские напо­ма­женные волосы, и было что-то сухое и мерт­венное в белизне этого пробора. Вялая, желто­ватая кожа обтя­ги­вала тонкие и красивые очер­тания лица и крас­не­лась на щеках и скулах. Лицо госпожи выра­жало уста­лость, раздра­женье и привычное стра­данье.

В карете было душно. Больная медленно открыла глаза. Блестя­щими темными глазами она жадно следила за движе­ниями горничной. Госпожа упер­лась руками в сиденье, чтобы подсесть выше, но силы отка­зали ей. И все лицо ее иска­зи­лось выра­же­нием бессильной, злой иронии. Горничная, глядя на нее, кусала красную губу. Тяжелый вздох поднялся из груди больной и превра­тился в кашель.

Карета и коляска въехали в деревню, больная, глядя на дере­вен­скую церковь, стала креститься. Они оста­но­ви­лись у станции. Из коляски вышли муж больной женщины и доктор, подошли к карете и участ­ливо осве­до­ми­лись:

— Как вы себя чувствуете?
— Коли мне плохо, это не резон, чтобы вам не завтра­кать, — больная — «Никому до меня дела нет», — приба­вила она про себя, как только доктор рысью взбежал на ступени станции.
— Я говорил: она не только до Италии, до Москвы может не доехать, — сказал доктор.
— А что делать? — возразил муж. — Она делает планы о жизни за границей, как здоровая. Расска­зать ей все — убить ее.
— Да она уже убита, тут духовник нужен.
— Аксюша! — визжала смот­ри­тель­ская дочь, — пойдем барыню посмотрим, что от грудной болезни за границу везут. Я еще не видала, какие в чахотке бывают.

«Видно, страшна стала, — думала больная. — Только бы поскорей за границу, там я скоро поправ­люсь».

— Не вернуться ли нам? — сказал муж, подходя к карете и проже­вывая кусок.

— А что дома?... Умереть дома? — вспы­лила больная. Но слово «умереть» испу­гало ее, она умоляюще и вопро­си­тельно посмот­рела на мужа, он молча опустил глаза. Больная разры­да­лась.

— Нет, я поеду. — Она долго и горячо моли­лась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях было так же серо и пасмурно, и та же осенняя мгла сыпа­лась на ямщиков, которые, пере­го­ва­ри­ваясь силь­ными, весе­лыми голо­сами, закла­ды­вали карету...

Карету зало­жили, но ямщик мешкал. Он зашел в душную, темную ямскую избу. Несколько ямщиков было в горнице, кухарка вози­лась у печи, на печи лежал больной.

— Хочу сапог попро­сить, свои избил, — сказал парень. — Дядя Хведор? — спросил он, подходя к печи.
— Чаво? — послы­шался слабый голос, и рыжее худое лицо нагну­лось с печи.
— Тебе сапог новых не надо теперь, — пере­ми­наясь, сказал парень. — Отдай мне.

Впалые, тусклые глаза Федора с трудом подня­лись на парня, в груди его что-то стало пере­ли­ваться и бурчать; он пере­гнулся и стал давиться кашлем.

— Где уж, — неожи­данно сердито и громко затре­щала кухарка, — второй месяц с печи не слезает. В новых сапогах хоро­нить не станут. А уж давно пора, занял весь угол!
— Ты сапоги возьми, Серега, — сказал больной, подавив кашель. — Только, слышь, камень купи, как помру, — хрипя, прибавил он.
— Спасибо, дядя, а камень, ей-ей, куплю.

Серега живо скинул свои прорванные сапоги и швырнул под лавку. Новые сапоги дяди Федора пришлись как раз впору.

В избе до вечера боль­ного было не слышно. Перед ночью кухарка влезла на печь.

— Ты на меня не серчай, Настасья, — сказал ей больной, — скоро опро­стаю угол-то твой.
— Ладно, что ж, ничаво, — пробор­мо­тала Настасья.

Ночью в избе слабо светил ночник, все спали, только больной слабо кряхтел, кашлял и воро­чался. К утру он затих.

— Чудной сон видела, — гово­рила кухарка наутро. — Будто дядя Хведор с печи слез и пошел дрова рубить. Что ж, говорю, ты ведь болен был. Нет, говорит, я здоров, да как топором замах­нется. Уж не помер ли? Дядя Хведор!

Родных у боль­ного не было — он был дальний, потому на другой день его и похо­ро­нили. Настасья несколько дней расска­зы­вала про сон, и про то, что первая хвати­лась дяди Федора.

* * *

Пришла весна, радостно было и на небе, и на земле, и в сердце чело­века. В большом барском доме на одной из главных улиц была та самая больная, которая спешила за границу. У дверей ее комнаты стоял муж и пожилая женщина. На диване сидел священник. В углу горько плакала ее мать. Муж в большом волнении и расте­рян­ности просил кузину угово­рить больную испо­ве­даться. Священник посмотрел на него, поднял брови к небу и вздохнул.

— Я вам доложу, в моем приходе был больной, много хуже Марьи Дмит­ри­евны, — сказал священник, — и что же, простой мещанин травами вылечил в короткое время.
— Нет, уже ей не жить, — прого­во­рила старушка, и чувства оста­вили ее. Муж больной закрыл лицо руками и выбежал из комнаты.

В кори­доре он встретил шести­лет­него маль­чика, бегав­шего в дого­нялки с девочкой. На вопрос няни ответил, что больная не хочет видеть детей, что это ее расстроит. Мальчик оста­но­вился на минуту, пристально посмотрел на отца и с веселым криком побежал дальше.

А в другой комнате кузина искусным разго­вором стара­лась подго­то­вить больную к смерти. Доктор у окна мешал питье. Больная, вся обло­женная подуш­ками, сидела на постели.

— Ежели бы муж раньше послушал меня, я бы была в Италии и была бы здорова. Сколько я выстра­дала. Я стара­лась терпе­ливо сносить свои стра­данья...

Кузина вышла и мигнула батюшке. Через пять минут он вышел из комнаты больной, а кузина и муж зашли. Больная тихо плакала, глядя на образ.

— Как мне теперь хорошо стало, — гово­рила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах. — Не правда ли бог мило­стив и всемогущ? — И она снова с жадной мольбой смот­рела полными слез глазами на образ.

Потом сказала, будто вспомнив что-то:

— Сколько раз я гово­рила, что эти доктора ничего не знают, есть простые лекарки, они выле­чи­вают...

Доктор подошел и взял ее за руку — пульс бился все слабее. Доктор мигнул мужу, больная заме­тила и испу­ганно огля­ну­лась. Кузина отвер­ну­лась и запла­кала.

В тот же вечер больная лежала в гробу в зале, в котором сидел один дьячок и читал псалмы. Яркий свет падал на бледный лоб усопшей, на ее восковые руки. Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, изредка из дальней комнаты доле­тали детские голоса и топот.

Лицо усопшей было строго, спокойно, вели­чаво и непо­движно. Она вся была внимание. Но пони­мала ли она хоть теперь великие слова эти?

* * *

Через месяц над могилой усопшей воздвиглась каменная часовня. Над могилой ямщика все еще не было камня...

— Ты бы хошь крест поставил, — пеняли Сереге. — Сапоги-то носишь. Возьми топор да в рощу пораньше сходи, вот и выте­шешь крест.

Ранним утром Серега взял топор и пошел в рощу. Ничто не нару­шало тишину леса. Вдруг странный, чуждый природе звук разнесся на опушке. Одна из макушек затре­пе­тала, затем дерево вздрог­нуло всем телом, погну­лось и быстро выпря­ми­лось. На мгно­венье все затихло, но снова погну­лось дерево, снова послы­шался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухну­лось на сырую землю.

Первые лучи солнца проби­лись сквозь тучу и пробе­жали по земле. Птицы голо­сили, щебе­тали что-то счаст­ливое; листья радостно и спокойно шепта­лись в вершинах, и ветви живых дерев медленно, вели­чаво заше­ве­ли­лись над мертвым, поникшим деревом...

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.977 ms