Севастопольские рассказы

Краткое содержание рассказа
Читается за 23 минут(ы)

Сева­сто­поль в декабре месяце

«Утренняя заря только что начи­нает окра­ши­вать небо­склон над Сапун-горою; тёмно-синяя поверх­ность моря уже сбро­сила с себя сумрак ночи и ждёт первого луча, чтобы заиг­рать весёлым блеском; с бухты несёт холодом и туманом; снега нет — всё черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под ногами, и далёкий неумол­ка­емый гул моря, изредка преры­ва­емый раска­ти­стыми выстре­лами в Сева­сто­поле, один нару­шает тишину утра... Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Сева­сто­поле, не проникло в душу вашу чувство какого-то муже­ства, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обра­щаться в ваших жилах...» Несмотря на то, что в городе идут боевые действия, жизнь идёт своим чередом: торговки продают горячие булки, а мужики — сбитень. Кажется, что здесь странно смеша­лась лагерная и мирная жизнь, все суетятся и пуга­ются, но это обман­чивое впечат­ление: боль­шин­ство людей уже не обра­щает внимания ни на выстрелы, ни на взрывы, они заняты «будничным делом». Только на басти­онах «вы увидите... защит­ников Сева­сто­поля, увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изуми­тельные, возвы­ша­ющие душу зрелища».

В госпи­тале раненые солдаты расска­зы­вают о своих впечат­ле­ниях: тот, кто потерял ногу, не помнит боли, потому что не думал о ней; в женщину, отно­сившую на бастион мужу обед, попал снаряд, и ей отре­зали ногу выше колена. В отдельном поме­щении делают пере­вязки и операции. Раненые, ожида­ющие своей очереди на операцию, в ужасе видят, как доктора ампу­ти­руют их това­рищам руки и ноги, а фельдшер равно­душно бросает отре­занные части тел в угол. Здесь можно видеть «ужасные, потря­са­ющие душу зрелища... войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и бара­банным боем, с разве­ва­ю­щи­мися знамё­нами и гарцу­ю­щими гене­ра­лами, а... войну в насто­ящем её выра­жении — в крови, в стра­да­ниях, в смерти...». Моло­денький офицер, воевавший на четвертом, самом опасном бастионе, жалу­ется не на обилие бомб и снарядов, пада­ющих на головы защит­ников бастиона, а на грязь. Это его защитная реакция на опас­ность; он ведёт себя слишком смело, развязно и непри­нуж­дённо.

По пути на четвёртый бастион всё реже встре­ча­ются нево­енные люди, и всё чаще попа­да­ются носилки с ране­ными. Собственно на бастионе офицер-артил­ле­рист ведёт себя спокойно (он привык и к свисту пуль, и к грохоту взрывов). Он расска­зы­вает, как во время штурма пятого числа на его батарее оста­лось только одно действу­ющее орудие и очень мало прислуги, но всё же на другое утро он уже опять палил из всех пушек.

Офицер вспо­ми­нает, как бомба попала в матрос­скую землянку и поло­жила один­на­дцать человек. В лицах, осанке, движе­ниях защит­ников бастиона видны «главные черты, состав­ля­ющие силу русского, — простоты и упрям­ства; но здесь на каждом лице кажется вам, что опас­ность, злоба и стра­дания войны, кроме этих главных признаков, проло­жили ещё следы сознания своего досто­ин­ства и высокой мысли и чувства... Чувство злобы, мщения врагу... таится в душе каждого». Когда ядро летит прямо на чело­века, его не поки­дает чувство насла­ждения и вместе с тем страха, а затем он уже сам ожидает, чтобы бомба взорва­лась поближе, потому что «есть особая прелесть» в подобной игре со смертью. «Главное, отрадное убеж­дение, которое вы вынесли, — это убеж­дение в невоз­мож­ности взять Сева­сто­поль, и не только взять Сева­сто­поль, но поко­ле­бать где бы то ни было силу русского народа... Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая высокая побу­ди­тельная причина — эта причина есть чувство, редко прояв­ля­ю­щееся, стыд­ливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине... Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Сева­сто­поля, которой героем был народ русский...»

Сева­сто­поль в мае

Проходит полгода с момента начала боевых действий в Сева­сто­поле. «Тысячи людских само­любий успели оскор­биться, тысячи успели удовле­тво­риться, надуться, тысячи — успо­ко­иться в объя­тиях смерти» Наиболее спра­вед­ливым пред­став­ля­ется решение конфликта ориги­нальным путем; если бы срази­лись двое солдат (по одному от каждой армии), и победа бы оста­лась за той стороной, чей солдат выйдет побе­ди­телем. Такое решение логично, потому что лучше сражаться один на один, чем сто трид­цать тысяч против ста трид­цати тысяч. Вообще война нело­гична, с точки зрения Толстого: «одно из двух: или война есть сума­сше­ствие, или ежели люди делают это сума­сше­ствие, то они совсем не разумные создания, как у нас почему-то принято думать»

В осаждённом Сева­сто­поле по буль­варам ходят военные. Среди них — пехотный офицер (штабс-капитан) Михайлов, высокий, длин­но­ногий, сутулый и неловкий человек. Он недавно получил письмо от прия­теля, улана в отставке, в котором тот пишет, как его жена Наташа (близкий друг Михай­лова) с увле­че­нием следит по газетам за пере­дви­же­ниями его полка и подви­гами самого Михай­лова. Михайлов с горечью вспо­ми­нает свой прежний круг, который был «до такой степени выше тепе­реш­него, что когда в минуты откро­вен­ности ему случа­лось расска­зы­вать пехотным това­рищам, как у него были свои дрожки, как он танцевал на балах у губер­на­тора и играл в карты с штат­ским гене­ралом», его слушали равно­душно-недо­вер­чиво, как будто не желая только проти­во­ре­чить и дока­зы­вать противное

Михайлов мечтает о повы­шении. Он встре­чает на буль­варе капи­тана Обжо­гова и прапор­щика Сусли­кова, служащих его полка, и они пожи­мают ему руку, но ему хочется иметь дело не с ними, а с «аристо­кра­тами» — для этого он и гуляет по буль­вару. «А так как в осажденном городе Сева­сто­поле людей много, следо­ва­тельно, и тщеславия много, то есть и аристо­краты, несмотря на то, что ежеми­нутно висит смерть над головой каждого аристо­крата и неари­сто­крата... Тщеславие! Должно быть, оно есть харак­те­ри­сти­че­ская черта и особенная болезнь нашего века... Отчего в наш век есть только три рода людей: одних — прини­ма­ющих начало тщеславия как факт необ­хо­димо суще­ству­ющий, поэтому спра­вед­ливый, и свободно подчи­ня­ю­щихся ему; других — прини­ма­ющих его как несчастное, но непре­одо­лимое условие, и третьих — бессо­зна­тельно, рабски действу­ющих под его влия­нием...»

Михайлов дважды нере­ши­тельно проходит мимо кружка «аристо­кратов» и, наконец, отва­жи­ва­ется подойти и поздо­ро­ваться (прежде он боялся подойти к ним оттого, что они могли вовсе не удостоить его ответом на привет­ствие и тем самым уколоть его больное само­любие). «Аристо­краты» — это адъютант Калугин, князь Гальцин, подпол­ковник Нефердов и ротмистр Прас­кухин. По отно­шению к подо­шед­шему Михай­лову они ведут себя доста­точно высо­ко­мерно; например, Гальцин берет его под руку и немного прогу­ли­ва­ется туда-сюда только потому, что знает, что этот знак внимания должен доста­вить штабс-капи­тану удоволь­ствие. Но вскоре «аристо­краты» начи­нают демон­стра­тивно разго­ва­ри­вать только друг с другом, давая тем самым понять Михай­лову, что больше не нужда­ются в его обще­стве.

Вернув­шись домой, Михайлов вспо­ми­нает, что вызвался идти наутро вместо заболев­шего офицера на бастион. Он чувствует, что его убьют, а если не убьют, то уж навер­няка наградят. Михайлов утешает себя, что он поступил честно, что идти на бастион — его долг. По дороге он гадает, в какое место его могут ранить — в ногу, в живот или в голову.

Тем временем «аристо­краты» пьют чай у Калу­гина в красиво обстав­ленной квар­тире, играют на форте­пиано, вспо­ми­нают петер­бург­ских знакомых. При этом они ведут себя вовсе не так неесте­ственно, важно и напы­щенно, как делали на буль­варе, демон­стрируя окру­жа­ющим свой «аристо­кра­тизм». Входит пехотный офицер с важным пору­че­нием к гене­ралу, но «аристо­краты» тут же прини­мают прежний «надутый» вид и притво­ря­ются, что вовсе не заме­чают вошед­шего. Лишь проводив курьера к гене­ралу, Калугин прони­ка­ется ответ­ствен­но­стью момента, объяв­ляет това­рищам, что пред­стоит «жаркое» дело.

Гальцин спра­ши­вает, не пойти ли ему на вылазку, зная, что никуда не пойдет, потому что боится, а Калугин прини­ма­ется отго­ва­ри­вать Галь­цина, тоже зная, что тот никуда не пойдет. Гальцин выходит на улицу и начи­нает бесцельно ходить взад и вперед, не забывая спра­ши­вать прохо­дящих мимо раненых, как идет сражение, и ругать их за то, что они отсту­пают. Калугин, отпра­вив­шись на бастион, не забы­вает попутно демон­стри­ро­вать всем свою храб­рость: не наги­ба­ется при свисте пуль, прини­мает лихую позу верхом. Его непри­ятно пора­жает «трусость» коман­дира батареи, о храб­рости кото­рого ходят легенды.

Не желая напрасно риско­вать, полгода проведший на бастионе командир батареи в ответ на требо­вание Калу­гина осмот­реть бастион отправ­ляет Калу­гина к орудиям вместе с моло­деньким офицером. Генерал отдает приказ Прас­ку­хину уведо­мить бата­льон Михай­лова о пере­дис­ло­кации. Тот успешно достав­ляет приказ. В темноте под обстрелом против­ника бата­льон начи­нает движение. При этом Михайлов и Прас­кухин, идя бок о бок, думают только о том, какое впечат­ление они произ­водят друг на друга. Они встре­чают Калу­гина, который, не желая лишний раз «себя подвер­гать», узнает о ситу­ации на бастионе от Михай­лова и пово­ра­чи­вает обратно. Рядом с ними взры­ва­ется бомба, поги­бает Прас­кухин, а Михайлов ранен в голову. Он отка­зы­ва­ется идти на пере­вя­зочный пункт, потому что его долг — быть вместе с ротой, а кроме того, за рану ему поло­жена награда. Ещё он считает, что его долг — забрать ране­ного Прас­ку­хина или же удосто­ве­риться, что тот мертв. Михайлов под огнем ползет обратно, убеж­да­ется в гибели Прас­ку­хина и со спокойной сове­стью возвра­ща­ется.

«Сотни свежих окро­вав­ленных тел людей, за два часа тому назад полных разно­об­разных высоких и мелких надежд и желаний, с окоче­не­лыми членами, лежали на роси­стой цветущей долине, отде­ля­ющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Сева­сто­поле; сотни людей — с прокля­тиями и молит­вами на пере­сохших устах — ползали, воро­ча­лись и стонали, — одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окро­вав­ленном полу пере­вя­зоч­ного пункта; а всё так же, как и в прежние дни, заго­ре­лась зарница над Сапун-горою, поблед­нели мерца­ющие звезды, потянул белый туман с шумя­щего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбе­жа­лись багровые длинные тучки по светло-лазур­ному гори­зонту, и все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожив­шему миру, выплыло могучее, прекрасное светило».

На другой день «аристо­краты» и прочие военные прогу­ли­ва­ются по буль­вару и напе­ребой расска­зы­вают о вчерашнем «деле», но так, что в основном изла­гают «то участие, которое принимал, и храб­рость, которую выказал расска­зы­ва­ющий в деле». «Всякий из них маленький Напо­леон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтобы полу­чить лишнюю звез­дочку или треть жало­ванья».

Между русскими и фран­цу­зами объяв­лено пере­мирие, простые солдаты свободно обща­ются друг с другом и, кажется, не испы­ты­вают по отно­шению к против­нику никакой вражды. Молодой кава­ле­рий­ский офицер просто рад возмож­ности побол­тать по-фран­цузски, думая, что он неве­ро­ятно умен. Он обсуж­дает с фран­цу­зами, насколько бесче­ло­вечное дело они затеяли вместе, имея в виду войну. В это время маль­чишка ходит по полю битвы, соби­рает голубые полевые цветы и удив­ленно косится на трупы. Повсюду выстав­лены белые флаги.

«Тысячи людей толпятся, смотрят, говорят и улыба­ются друг другу. И эти люди — христиане, испо­ве­ду­ющие один великий закон любви и само­от­вер­жения, глядя на то, что они сделали, не упадут с раска­я­нием вдруг на колени перед тем, кто, дав им жизнь, вложил в душу каждого, вместе с страхом смерти, любовь к добру и прекрас­ному, и со слезами радости и счастия не обни­мутся как братья? Нет! Белые тряпки спря­таны — и снова свистят орудия смерти и стра­даний, снова льется чистая невинная кровь и слышатся стоны и проклятия... Где выра­жение зла, кото­рого должно избе­гать? Где выра­жение добра, кото­рому должно подра­жать в этой повести? Кто злодей, кто герой её? Все хороши и все дурны... Герой же моей повести, кото­рого я люблю всеми силами души, кото­рого старался воспро­из­вести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, — правда»

Сева­сто­поль в августе 1855 года

Из госпи­таля на позиции возвра­ща­ется поручик Михаил Козельцов, уважа­емый офицер, неза­ви­симый в своих сужде­ниях и в своих поступках, неглупый, во многом талант­ливый, умелый соста­ви­тель казенных бумаг и способный рассказчик. «У него было одно из тех само­любии, которое до такой степени слилось с жизнью и которое чаще всего разви­ва­ется в одних мужских, и особенно военных кружках, что он не понимал другого выбора, как первен­ство­вать или уничто­житься, и что само­любие было двига­телем даже его внут­ренних побуж­дений».

На станции скопи­лось множе­ство проез­жа­ющих: нет лошадей. У неко­торых офицеров, направ­ля­ю­щихся в Сева­сто­поль, нет даже подъ­емных денег, и они не знают, на какие сред­ства продол­жить путь. Среди ожида­ющих оказы­ва­ется и брат Козель­цова, Володя. Вопреки семейным планам Володя за незна­чи­тельные проступки вышел не в гвардию, а был направлен (по его собствен­ному желанию) в действу­ющую армию. Ему, как всякому моло­дому офицеру, очень хочется «сражаться за Отече­ство», а заодно и послу­жить там же, где старший брат.

Володя — красивый юноша, он и робеет перед братом, и гордится им. Старший Козельцов пред­ла­гает брату немед­ленно ехать вместе с ним в Сева­сто­поль. Володя как будто смуща­ется; ему уже не очень хочется на войну, а, кроме того, он, сидя на станции, успел проиг­рать восемь рублей. Козельцов из последних денег опла­чи­вает долг брата, и они трога­ются в путь. По дороге Володя мечтает о геро­и­че­ских подвигах, которые он непре­менно совершит на войне вместе с братом, о своей красивой гибели и пред­смертных упреках всем прочим за то, что те не умели при жизни оценить «истинно любивших Отече­ство», и т.д.

По прибытии братья отправ­ля­ются в балаган обоз­ного офицера, который пере­счи­ты­вает кучу денег для нового полко­вого коман­дира, обза­во­дя­ще­гося «хозяй­ством». Никто не пони­мает, что заста­вило Володю бросить спокойное наси­женное место в далеком тылу и прие­хать без всякой для себя выгоды в воюющий Сева­сто­поль. Батарея, к которой прико­ман­ди­рован Володя, стоит на Кора­бельной, и оба брата отправ­ля­ются ноче­вать к Михаилу на пятый бастион. Перед этим они наве­щают това­рища Козель­цова в госпи­тале. Он так плох, что не сразу узнает Михаила, ждет скорой смерти как избав­ления от стра­даний.

Выйдя из госпи­таля, братья решают разой­тись, и в сопро­вож­дении денщика Михаила Володя уходит в свою батарею. Бата­рейный командир пред­ла­гает Володе пере­но­че­вать на койке штабс-капи­тана, который нахо­дится на самом бастионе. Впрочем, на койке уже спит юнкер Вланг; ему прихо­дится усту­пить место прибыв­шему прапор­щику (Володе). Сперва Володя не может уснуть; его то пугает темнота, то пред­чув­ствие близкой смерти. Он горячо молится об избав­лении от страха, успо­ка­и­ва­ется и засы­пает под звуки пада­ющих снарядов.

Тем временем Козельцов-старший прибы­вает в распо­ря­жение нового полко­вого коман­дира — недав­него своего това­рища, теперь отде­лен­ного от него стеной субор­ди­нации. Командир недо­волен тем, что Козельцов преж­девре­менно возвра­ща­ется в строй, но пору­чает ему принять коман­до­вание над его прежней ротой. В роте Козель­цова встре­чают радостно; заметно, что он поль­зу­ется большим уваже­нием среди солдат. Среди офицеров его также ожидает теплый прием и участ­ливое отно­шение к ранению.

На другой день бомбар­ди­ровка продол­жа­ется с новой силой. Володя начи­нает входить в круг артил­ле­рий­ских офицеров; видна взаимная симпатия их друг к другу. Особенно Володя нравится юнкеру Влангу, который всячески преду­га­ды­вает любые желания нового прапор­щика. С позиций возвра­ща­ется добрый штабс-капитан Краут, немец, очень правильно и слишком красиво гово­рящий по-русски. Заходит разговор о злоупо­треб­ле­ниях и узако­ненном воров­стве на высших долж­но­стях. Володя, покраснев, уверяет собрав­шихся, что подобное «небла­го­родное» дело никогда не случится с ним.

На обеде у коман­дира батареи всем инте­ресно, разго­воры не умол­кают несмотря на то, что меню весьма скромное. Приходит конверт от началь­ника артил­лерии; требу­ется офицер с прислугой на мортирную батарею на Малахов курган. Это опасное место; никто сам не вызы­ва­ется идти. Один из офицеров указы­вает на Володю и, после небольшой дискуссии, он согла­ша­ется отпра­виться «обстре­ляться» Вместе с Володей направ­ляют Вланга. Володя прини­ма­ется за изучение «Руко­вод­ства» по артил­ле­рий­ской стрельбе. Однако по прибытии на батарею все «тыловые» знания оказы­ва­ются ненуж­ными: стрельба ведется беспо­ря­дочно, ни одно ядро по весу даже не напо­ми­нает упомя­нутые в «Руко­вод­стве», нет рабочих, чтобы почи­нить разбитые орудия. К тому же ранят двух солдат его команды, а сам Володя неод­но­кратно оказы­ва­ется на волосок от гибели.

Вланг очень сильно напуган; он уже не в состо­янии скрыть это и думает исклю­чи­тельно о спасении собственной жизни любой ценой. Володе же «жутко немножко и весело». В блин­даже Володи отси­жи­ва­ются и его солдаты. Он с инте­ресом обща­ется с Мель­ни­ковым, который не боится бомб, будучи уверен, что умрет другой смертью. Осво­ив­шись с новым коман­диром, солдаты начи­нают при Володе обсуж­дать, как придут к ним на помощь союз­ники под коман­до­ва­нием князя Констан­тина, как обеим воюющим сторонам дадут отдых на две недели, а за каждый выстрел тогда будут брать штраф, как на войне месяц службы станут считать за год и т.д.

Несмотря на мольбы Вланга, Володя выходит из блин­дажа на свежий воздух и сидит до утра с Мель­ни­ковым на пороге, пока вокруг падают бомбы и свистят пули. Но поутру уже батарея и орудия приве­дены в порядок, а Володя начисто забы­вает об опас­ности; он только раду­ется, что хорошо испол­няет свои обязан­ности, что не пока­зы­вает трусости, а наоборот, счита­ется храбрым.

Начи­на­ется фран­цуз­ский штурм. Полу­сонный Козельцов выска­ки­вает к роте, спро­сонья больше всего озабо­ченный тем, чтобы его не посчи­тали за труса. Он выхва­ты­вает свою маленькую сабельку и впереди всех бежит на врага, криком вооду­шевляя солдат. Его ранят в грудь. Очнув­шись, Козельцов видит, как доктор осмат­ри­вает его рану, выти­рает пальцы о его пальто и подсы­лает к нему священ­ника. Козельцов спра­ши­вает, выбиты ли фран­цузы; священник, не желая огор­чать умира­ю­щего, говорит, что победа оста­лась за русскими. Козельцов счастлив; «он с чрез­вы­чайно отрадным чувством само­до­воль­ства подумал, что он хорошо исполнил свой долг, что в первый раз за всю свою службу он поступил так хорошо, как только можно было, и ни в чем не может упрек­нуть себя». Он умирает с последней мыслью о брате, и ему Козельцов желает такого же счастья.

Изве­стие о штурме застает Володю в блин­даже. «Не столько вид спокой­ствия солдат, сколько жалкой, нескры­ва­емой трусости юнкера возбудил его». Не желая быть похожим на Вланга, Володя коман­дует легко, даже весело, но вскоре слышит, что фран­цузы обходят их. Он видит совсем близко враже­ских солдат, его это так пора­жает, что он засты­вает на месте и упус­кает момент, когда ещё можно спастись. Рядом с ним от пуле­вого ранения поги­бает Мель­ников. Вланг пыта­ется отстре­ляться, зовет Володю бежать за ним, но, прыгнув в траншею, видит, что Володя уже мертв, а на том месте, где он только что стоял, нахо­дятся фран­цузы и стре­ляют по русским. Над Мала­ховым курганом разве­ва­ется фран­цуз­ское знамя.

Вланг с бата­реей на паро­ходе прибы­вает в более безопасную часть города. Он горько опла­ки­вает павшего Володю; к кото­рому по-насто­я­щему привя­зался. Отсту­па­ющие солдаты, пере­го­ва­ри­ваясь между собою, заме­чают, что фран­цузы недолго будут гостить в городе. «Это было чувство, как будто похожее на раска­яние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на остав­ленный Сева­сто­поль, с невы­ра­зимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 4.652 ms