Сказка бочки

Краткое содержание рассказа
Читается за 13 минут(ы)

«Сказка бочки» — один из первых памфлетов, напи­санных Джона­таном Свифтом, однако, в отличие от созда­вав­шейся примерно в тот же период «Битвы книг», где речь шла по преиму­ще­ству о пред­метах лите­ра­тур­ного свой­ства, «Сказка бочки», при своем срав­ни­тельно небольшом объеме, вмещает в себя, как кажется, прак­ти­чески все мыслимые аспекты и прояв­ления жизни чело­ве­че­ской. Хотя конечно же основная его направ­лен­ность — анти­ре­ли­ги­озная, точнее — анти­цер­ковная. Недаром книга, изданная семь лет спустя после её создания (и изданная анонимно!), была вклю­чена папой римским в Index prohibitorum. Доста­лось Свифту, впрочем, и от служи­телей англи­кан­ской церкви (и заслу­женно, надо признать, — их его язви­тельное перо также не поща­дило).

Пере­ска­зы­вать «сюжет» книги, принад­ле­жащей к памфлет­ному жанру, — дело заве­домо небла­го­дарное и бессмыс­ленное. Приме­ча­тельно, впрочем, что, при полном отсут­ствии «сюжета» в обычном пони­мании этого слова, при отсут­ствии действия, героев, интриги, книга Свифта чита­ется как захва­ты­ва­ющий детек­тивный роман или как увле­ка­тельное аван­тюрное повест­во­вание. И проис­ходит это потому и только потому, что, принад­лежа формально к жанру публи­ци­стики, как скажут сегодня, non-fiction, — то есть опять-таки формально, выходя за рамки лите­ра­туры худо­же­ственной, памфлет Свифта — это в полном смысле худо­же­ственное произ­ве­дение. И пусть в нем не проис­ходит присущих худо­же­ствен­ному произ­ве­дению событий — в нем есть един­ственное, все прочее заме­ня­ющее: движение автор­ской мысли — гневной, пара­док­сальной, сарка­сти­че­ской, подчас дохо­дящей до откро­венной мизан­тропии, но потря­сающе убеди­тельной, ибо сокрыто за нею истинное знание природы чело­ве­че­ской, законов, которые управ­ляют обще­ством, законов, согласно которым от века выстра­и­ва­ются взаи­мо­от­но­шения между людьми.

Постро­ение памфлета на первый взгляд может пока­заться доста­точно хаотичным, запу­танным, автор созна­тельно как бы сбивает своего чита­теля с толку (отсюда отчасти и само название: выра­жение «сказка бочки» по-английски значит — болтовня, меша­нина, пута­ница). Струк­тура памфлета распа­да­ется на две кажу­щиеся между собой логи­чески никак не связан­ными части: собственно «Сказку бочки» — историю трех братьев: Петра, Джека и Мартина — и ряд отступ­лений, каждое из которых имеет свою тему и своего адре­сата. Так, одно из них носит название «отступ­ление каса­тельно критиков», другое — «отступ­ление в похвалу отступ­лений», еще одно — «отступ­ление каса­тельно проис­хож­дения, пользы и успехов безумия в чело­ве­че­ском обще­стве» и т. д. Уже из самих названий «отступ­лений» понятны их смысл и направ­лен­ность. Свифту вообще были отвра­ти­тельны всякого рода прояв­ления низости и пороч­ности чело­ве­че­ской натуры, двулич­ность, неис­крен­ность, но превыше всего — чело­ве­че­ская глупость и чело­ве­че­ское тщеславие. И именно против них и направлен его злой, сарка­сти­че­ский, едкий язык. Он умеет все подме­тить и всему воздать по заслугам.

Так, в разделе первом, названном им «Введение», адре­са­тами его сарказма стано­вятся судьи и ораторы, актеры и зрители, словом, все те, кто либо что-то возгла­шает (с трибуны или, если угодно, с бочки), а также и прочие, им внима­ющие, раскрыв рот от восхи­щения. Во многих разделах своего памфлета Свифт создает убий­ственную пародию на совре­менное ему науко­об­разие, на псев­до­уче­ность (когда воис­тину «словечка в простоте не скажут»), сам при этом мастерски владея даром извра­щен­ного слово­блудия (разу­ме­ется, паро­дий­ного свой­ства, однако в совер­шен­стве воспро­из­водя стиль тех много­чис­ленных «ученых трак­татов», что в изобилии выхо­дили из-под пера ученых мужей — его совре­мен­ников). Блиста­тельно при этом умеет он пока­зать, что за этим нани­зы­ва­нием слов скры­ва­ются пустота и скудость мысли — мотив, совре­менный во все времена, как и все прочие мысли и мотивы памфлета Свифта, отнюдь не превра­тив­ше­гося за те четыре столетия, что отде­ляют нас от момента создания, в «музейный экспонат». Нет, памфлет Свифта жив — поскольку живы все те людские слабости и пороки, против которых он направлен.

Приме­ча­тельно, что памфлет, публи­ко­вав­шийся анонимно, написан от лица якобы столь же бесстыже-мало­гра­мот­ного ученого-крас­нобая, каких столь люто презирал Свифт, однако голос его, его собственный голос, вполне ощутим сквозь эту маску, более того, возмож­ность спря­таться за ней придает памфлету еще большую остроту и пряность. Такая двоя­кость-двули­кость, прием «пере­вер­тышей» вообще очень присущи автор­ской манере Свифта-памфле­тиста, в ней особенно остро прояв­ля­ется необычная пара­док­саль­ность его ума, со всей желч­но­стью, злостью, едко­стью и сарказмом. Это отпо­ведь писа­телям-«шести­пен­со­викам», писа­телям-одно­дневкам, пишущим откро­венно «на продажу», претен­ду­ющим на звание и поло­жение лето­писцев своего времени, но явля­ю­щихся на самом деле всего лишь созда­те­лями бесчис­ленных собственных авто­порт­ретов. Именно о подобных «спаси­телях нации» и носи­телях высшей истины пишет Свифт: «В разных собра­ниях, где высту­пают эти ораторы, сама природа научила слуша­телей стоять с откры­тыми и направ­лен­ными парал­лельно гори­зонту ртами, так что они пере­се­ка­ются перпен­ди­ку­лярной линией, опущенной из зенита к центру земли. При таком поло­жении слуша­телей, если они стоят густой толпой, каждый уносит домой неко­торую долю, и ничего или почти ничего не пропа­дает».

Но, разу­ме­ется, основным адре­сатом сатиры Свифта стано­вится церковь, историю которой он и изла­гает в алле­го­ри­чески-иноска­за­тельном виде в основном повест­во­вании, состав­ля­ющем памфлет и назы­ва­емом собственно «Сказка бочки». Он изла­гает историю разде­ления христи­ан­ской церкви на като­ли­че­скую, англи­кан­скую и проте­стант­скую как историю трех братьев: Петра (като­лики), Джека (каль­ви­нисты и другие крайние течения) и Мартина (люте­ран­ство, англи­кан­ская церковь), отец которых, умирая, оставил им заве­щание. Под «заве­ща­нием» Свифт подра­зу­ме­вает Новый завет — отсюда и уже до конца памфлета начи­на­ется его ни с чем не срав­нимое и не имеющее аналогов беспре­це­дентное бого­хуль­ство. «Дележка», которая проис­ходит между «братьями», совсем лишена «боже­ствен­ного ореола», она вполне прими­тивна и сводится к разделу сфер влияния, говоря совре­менным языком, а также — и это главное — к выяс­нению, кто из «братьев» (то есть из трех основных направ­лений, выде­лив­шихся в рамках христи­ан­ской веры) есть истинный после­до­ва­тель «отца», то есть ближе других к основам и устоям христи­ан­ской религии. «Пере­крой» остав­лен­ного «заве­щания» описы­ва­ется Свифтом иноска­за­тельно и сводится к вопросам чисто прак­ти­че­ским (что также, несо­мненно наме­ренно, ведет к зани­жению столь высоких духовных проблем). Объектом спора, яблоком раздора стано­вится... кафтан. Откло­нения Петра (то есть като­ли­че­ской церкви) от основ христи­ан­ского веро­учения сводятся к несу­свет­ному укра­ша­тель­ству «кафтана» путем всяче­ских галунов, аксель­бантов и прочей мишуры — весьма прозрачный намек на пышность като­ли­че­ского ритуала и обрядов. При этом Петр в какой-то момент лишает братьев возмож­ности видеть заве­щание, он прячет его от них, стано­вясь (точнее, сам себя провоз­глашая) един­ственным истинным наслед­ником. Но «кафтанный мотив» возни­кает у Свифта не случайно: «Разве религия не плащ, чест­ность не пара сапог, изно­шенных в грязи, само­любие не сюртук, тщеславие не рубашка и совесть не пара штанов, которые хотя и прикры­вают похоть и срамоту, однако легко спус­ка­ются к услугам той и другой?»

Одежда — как вопло­щение сущности чело­века, не только его сословной и профес­сио­нальной принад­леж­ности, но и его тщеславия, глупости, само­до­воль­ства, лице­мерия, стрем­ления к лице­дей­ству — и здесь смыка­ются для Свифта служи­тели церкви — и актеры, прави­тель­ственные чинов­ники — и посе­ти­тели публичных домов. В словах Свифта словно оживает русская народная мудрость: «по одежке встре­чают...» — настолько, по его мнению, важную роль играет «обла­чение», опре­де­ля­ющее многое, если не все, в том, кто его носит.

Полно­стью «разде­лав­шись» с Петром (то есть, повторяю, с като­ли­че­ской церковью), Свифт прини­ма­ется за Джека (под которым выведен Джон Кальвин). В отличие от Петра, укра­сив­шего «кафтан» множе­ством всяче­ской мишуры, Джек, дабы макси­мально отстра­ниться от стар­шего брата, решил полно­стью лишить «кафтан» всей этой внешней позо­лоты — одна беда: укра­шения так срос­лись с тканью (то есть. с основой), что, яростно отрывая их «с мясом», он превратил «кафтан» в сплошные дыры: таким образом, экстре­мизм и фана­тизм брата Джека (то есть Каль­вина и иже с ним) мало чем отли­ча­лись от фана­тизма после­до­ва­телей Петра (то есть като­ликов-папи­стов): «...это губило все его планы обосо­биться от Петра и так усили­вало родственные черты братьев, что даже ученики и после­до­ва­тели часто их смеши­вали...»

Запо­лучив наконец в свое личное поль­зо­вание текст «заве­щания», Джек превратил его в посто­янное «руко­вод­ство к действию», шагу не делая, пока не сверится с «кано­ни­че­ским текстом»: «Преис­пол­няясь восторга, он решил поль­зо­ваться заве­ща­нием как в важнейших, так и в ничтож­нейших обсто­я­тель­ствах жизни». И даже нахо­дясь в чужом доме, ему необ­хо­димо было «припом­нить точный текст заве­щания, чтобы спро­сить дорогу в нужник...». Надо ли прибав­лять что-либо еще для харак­те­ри­стики свиф­тов­ского бого­хуль­ства, рядом с которым анти­ре­ли­ги­озные выска­зы­вания Воль­тера и иных знаме­нитых воль­но­думцев кажутся просто святоч­ными расска­зами добрых дедушек?!

Вирту­оз­ность Свифта — в его беско­нечной мимикрии: памфлет пред­став­ляет собой не только потря­са­ющий обли­чи­тельный доку­мент, но и явля­ется блиста­тельной лите­ра­турной игрой, где много­ли­кость рассказ­чика, соче­та­ю­щаяся с много­чис­лен­ными и много­слой­ными мисти­фи­ка­циями, создает сплав поис­тине удиви­тельный. В тексте встре­ча­ется множе­ство имен, названий, конкретных людей, событий и сюжетов, в связи и по поводу которых писа­лась та или иная его часть. Однако, для того чтобы в полной мере оценить этот несо­мненный лите­ра­турный шедевр, вовсе не обяза­тельно вникать во все эти тонкости и подроб­ности. Конкре­тика ушла, унеся в небытие этих людей, вместе с их канув­шими в лету учеными трак­та­тами и прочими лите­ра­тур­ными и иными изыс­ка­ниями, а книга Свифта оста­лась — ибо пред­став­ляет собой отнюдь не только памфлет, напи­санный «на злобу дня», но воис­тину энцик­ло­педию нравов. При этом, в отличие от много­словных и тягучих романов совре­мен­ников Свифта — писа­телей эпохи Просве­щения, абсо­лютно лишенную элемента нази­да­тель­ности (и это при абсо­лютно четко в нем прочи­ты­ва­ю­щейся автор­ской позиции, его взглядах на все проблемы, которые он затра­ги­вает). Легкость гения — одно из важнейших ощущений, которое произ­водит книга Свифта — памфлет «на все времена».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.874 ms