Странная история Доктора Джекила и Мистера Хайда

Краткое содержание рассказа
Читается за 21 минут(ы)

Действие повести проис­ходит в Лондоне, в конце XIX века.

Мистер Аттерсон, нота­риус, был замкнутым чело­веком, немно­го­словным и неловким в обще­стве, и всё-таки очень симпа­тичным. Он был строг с собой, однако к слабо­стям ближних проявлял снис­хо­ди­тель­ность, пред­по­читая помо­гать, а не пори­цать. А потому ему часто прихо­ди­лось быть последним поря­дочным знакомым многих опустив­шихся людей и последним добрым влия­нием в их жизни. Именно такого рода были и те узы дружбы, которые связы­вали мистера Аттер­сона с его дальним родствен­ником мистером Ричардом Энфилдом, известным лондон­ским бонви­ваном. Оба они очень любили совместные воскресные прогулки, ради которых жерт­во­вали другими делами.

В одно из воскре­сений случай привёл их в некую улочку одного из деловых квар­талов Лондона. Её обита­тели преуспе­вали, поэтому улочка выгля­дела чистенькой и нарядной. Эту опрят­ность нару­шало только одно здание, имеющее угрюмый, нежилой вид. Мистер Энфилд рассказал Аттер­сону странную историю, связанную с этим зданием.

Как-то раз Энфилд возвра­щался домой в три часа ночи через эту улочку. Вдруг он увидел какого-то невы­со­кого мужчину, который быстро шёл по улочке. По попе­речной улице опро­метью бежала девочка лет девяти. На углу они столк­ну­лись, мужчина наступил на упавшую девочку и даже не обер­нулся на её стоны. Энфилд бросился вперёд и схватил мужчину за ворот. Вокруг девочки уже собра­лись люди — родные девочки. Энфилд заметил, что внеш­ность мужчины вызвала у всех чувство нена­висти и омер­зения. Чтобы нака­зать мужчину, его заста­вили запла­тить сто фунтов родным девочки. Он отпер дверь этого самого дома и вынес чек, подпи­санный фами­лией Хайд. С той ночи Энфилд занялся наблю­де­нием за этим зданием и выяснил, что кроме Хайда там больше никто не живёт. Больше всего Энфилда пора­зила наруж­ность Хайда. В нём не было явного урод­ства, но во внеш­ности его была какая-то неуло­вимая необыч­ность, которая вызы­вала омер­зение и нена­висть.

В этот вечер мистер Аттерсон вернулся домой в тягостном настро­ении. После обеда он отпра­вился в кабинет и достал из сейфа доку­мент, на котором значи­лось: «Заве­щание д-ра Джекила». Согласно воле доктора Джекила, всё его имуще­ство пере­хо­дило его другу Эдварду Хайду не только в случае смерти доктора Джекила, но и в случае его исчез­но­вение или необъ­яс­ни­мого отсут­ствия больше трёх месяцев. Это заве­щание старого друга давно беспо­коило Аттер­сона. Теперь же он стал подо­зре­вать, что за ним скры­ва­ется какое-то преступ­ление или шантаж. Знаме­нитый друг мистера Аттер­сона, доктор Лэньол, давно не виделся с Джекилом и ничего не знал о Хайде.

С этих пор мистер Аттерсон начал вести наблю­дение за дверью в торговой улочке. Ему было известно, что это здание принад­лежит доктору Джекилу. Аттерсон хотел увидеть лицо Хайда. Наконец его терпение было возна­граж­дено. Даже на рассто­янии нота­риус почув­ствовал в нём что-то оттал­ки­ва­ющее. Хайд был бледен и призе­мист, он произ­водил впечат­ление урода, хотя ника­кого явного урод­ства в нём заметно не было. Улыбался он крайне непри­ятно, а голос у него был сиплый, тихий и преры­ви­стый, но всё это не могло объяс­нить, почему мистер Аттерсон почув­ствовал дотоле ему неиз­вестное отвра­щение, гадли­вость и страх. «Мой бедный Генри Джекил, на лице твоего нового друга явственно видна печать Сатаны» — тихо пробор­мотал Аттерсон.

Сразу после встречи с Хайдом Аттерсон свернул за угол и посту­чался в дверь дома доктора Джекила. Встре­титься с другом нота­риусу так и не удалось. Встре­тивший его дворецкий Пул сказал, что хозяина нет дома. Аттерсон с тяжёлым сердцем побрёл домой, размышляя о странном заве­щании своего друга.

Две недели спустя доктор Джекил дал один из своих обедов, на котором присут­ствовал и мистер Аттерсон. После обеда, остав­шись наедине с другом, мистер Аттерсон завёл разговор о заве­щании. Джекилу была непри­ятна эта тема. Он отка­зался обсуж­дать своё решение, попросил Аттер­сона не вмеши­ваться и помочь Хайду, когда придёт время. Аттер­сону пришлось согла­ситься.

Один­на­дцать месяцев спустя, в октябре 18** года, Лондон был потрясён звер­ским преступ­ле­нием, жертвой кото­рого оказался человек, зани­мавший высокое поло­жение. Един­ственным свиде­телем убий­ства оказа­лась служанка, оста­вав­шаяся одна в доме непо­да­лёку от реки. В тот вечер ей не спалось. Она выгля­нула в окно и увидела, как под её окном встре­ти­лись два джентль­мена: один — пожилой, очень красивый, с бело­снеж­ными воло­сами; другой — низенький и невзрачный, в котором служанка узнала мистера Хайда. Между ними начался спор. Внезапно мистер Хайд пришёл в дикую ярость, он свалил пожи­лого джентль­мена с ног ударом трости и с обезья­ньей злобой принялся топтать свою жертву и осыпать её ударами. От ужаса служанка лиши­лась чувств. В два часа ночи она пришла в себя и вызвала полицию. Трость, орудие убий­ства, была сломана пополам, и одну часть убийца унёс с собой. В кармане жертвы было обна­ру­жено письмо, адре­со­ванное мистеру Аттер­сону.

Утром Аттерсон поехал в поли­цей­ский участок и опознал в убитом сэра Дэнверса Кэрью. Узнав, что в убий­стве подо­зре­вают Хайда, нота­риус решил указать полиции его дом. В комнате, которую Хайд снимал в одной из лондон­ских трущоб, его не оказа­лось, но там нашли второй обломок трости. Теперь вина Хайда была неоспо­рима. Однако описать его приметы оказа­лось непросто: у него не было друзей, не удалось разыс­кать никаких его родных, а черты его лица были слишком непри­метны, и все описы­вали его по-разному. Все сходи­лись только в ощущении урод­ства, которое исхо­дило от мистера Хайда.

Вечером Аттерсон снова отпра­вился к доктору Джекилу. Пул немед­ленно проводил нота­риуса к стро­ению в глубине двора, имено­вав­ше­муся лабо­ра­то­рией или секци­онной. Доктор купил дом у наслед­ников знаме­ни­того хирурга, но, питая склон­ность к химии, изменил назна­чение здания в саду. Едва Аттерсон вошёл внутрь, как им овла­дело странное тягостное чувство, которое всё росло, пока он шёл через анато­ми­че­ский театр к каби­нету Джекила. Бледный и изму­ченный доктор уверил Аттер­сона, что отрёкся от Хайда навсегда. Джекил отдал нота­риусу письмо, в котором Хайд называл доктора своим благо­де­телем и сообщал, что нашёл надёжное убежище и никого больше не побес­по­коит. Аттерсон испытал неко­торое облег­чение. Уходя, он спросил Пула, как выглядел посыльный, который принёс письмо. Пул реши­тельно объявил, что в этот день ника­кого посыль­ного не было. Этот разговор пробудил у нота­риуса прежние страхи.

Аттерсон решил посо­ве­то­ваться со своим старшим клерком, мистером Гестом, от кото­рого у него почти не было секретов. Он показал Гесту письмо Хайда. Гест был большим знатоком и люби­телем графо­логии. Он сравнил почерки Хайда и Джекила которые оказа­лись совер­шенно одина­ко­выми, отли­чался только наклон букв. Аттерсон решил, что доктор Джекил совершил подделку ради спасения убийцы, и кровь застыла в его жилах.

Время шло. За поимку мистера Хайда была назна­чена награда в несколько тысяч фунтов, но полиция не могла обна­ру­жить никаких его следов, словно он никогда и не суще­ствовал. Для доктора Джекила нача­лась новая жизнь. Он возоб­новил отно­шения с друзьями, вёл деятельную жизнь, зани­мался благо­тво­ри­тель­но­стью. Так продол­жа­лось два месяца с лишним.

Вось­мого января Аттерсон и Леньон обедали у Джекила в тесном друже­ском кругу. Двена­дца­того января, а затем и четыр­на­дца­того дверь доктора Джекила оказа­лась для нота­риуса закрытой. Пул сообщил, что доктор не выходит и никого не прини­мает. На шестой день Аттерсон отпра­вился к доктору Лэньону и был потрясён пере­меной в своём друге. Лэньон заметно исхудал и одряхлел, на лице его ясно читался смертный приговор, а в глазах виднелся неиз­бывный тайный ужас. Лэньон сказал Аттер­сону, что перенёс большое потря­сение и уже не опра­вится от него. Гово­рить о Джекиле Лэньон отка­зался, заявив, что этот человек умер для него.

Вернув­шись домой, Аттерсон написал Джекилу, спра­шивая, почему тот отка­зы­вает ему от дома, и осве­дом­ляясь о причине разрыва с Лэньолом. На следу­ющий день пришёл ответ, в котором Джекил сообщал, что намерен вести замкнутый образ жизни. Он навлёк на себя страшную кару и опас­ность, и теперь должен один нести свою тяжкую ношу.

Неделю спустя доктор Лэньон слёг, а ещё через две недели скон­чался. Вечером после похорон Аттерсон заперся у себя в каби­нете и достал письмо от Лэньона, адре­со­ванное ему. «Личное. Вручить только Г. Дж. Аттер­сону, а в случае, если он умрёт прежде меня, сжечь, не вскрывая» — таково было распо­ря­жение на конверте. Испу­ганный нота­риус вскрыл письмо, в котором оказался ещё один запе­ча­танный конверт, на котором было напи­сано: «Не вскры­вать до смерти или исчез­но­вения доктора Генри Джекила». Преодолев иску­шение вскрыть конверт немед­ленно, Аттерсон водворил его в самый укромный уголок сейфа. С этого дня Аттерсон уже не искал обще­ства своего друга, огра­ни­чи­ваясь крат­кими бесе­дами с Пулом на пороге дома. Джекил теперь посто­янно запи­рался в каби­нете над лабо­ра­то­рией и даже ночевал там. Визиты Аттер­сона посте­пенно стано­ви­лись всё более редкими.

Однажды в воскре­сенье мистер Аттерсон, как обычно, прогу­ли­вался с мистером Энфилдом. Они вновь очути­лись в торговой улочке перед домом Джекила. Зайдя во двор, они увидели, что окно в каби­нете над лабо­ра­то­рией открыто и перед ним сидит доктор Джекил, невы­ра­зимо печальный и бледный. Аттерсон заго­ворил с ним. Внезапно на лице доктора появи­лось выра­жение такого ужаса и отча­яния, что стоящие внизу похо­ло­дели. Окно тотчас же захлоп­ну­лось.

Как-то вечером после обеда к Аттер­сону неожи­данно явился до край­ности испу­ганный Пул. Он сообщил, что доктор Джекил опять заперся в каби­нете и не выходит уже целую неделю. Пул считал, что в там произошло какое-то преступ­ление. Аттерсон отпра­вился вслед за дворецким в дом Джекила. Все слуги доктора, объятые пани­че­ским страхом, толпи­лись в прихожей возле камина. Аттерсон после­довал за Пулом через тёмную лабо­ра­торию к двери каби­нета Джекила. Пул постучал и громко сообщил о визите Аттер­сона. Из-за двери раздался раздра­жённый голос, который сказал, что никого не прини­мает. Он совер­шенно не был похож на голос доктора Джекила. Пул рассказал Аттер­сону, что уже целую неделю они полу­чают от хозяина только записки с требо­ва­нием купить какое-то снадобье. Доктор получал требу­емое лекар­ство, тотчас отсылал его обратно, и требовал такое же, но другой фирмы. А неко­торое время назад Пул увидел в лабо­ра­тории чужого чело­века, который искал что-то в сложенных там ящиках. При виде дворец­кого он завизжал, как крыса, и убежал. Человек этот был очень малень­кого роста. Пул был уверен, что видел мистера Хайда.

Аттерсон решил, что должен взло­мать дверь каби­нета. Он поставил лакея Брэдшоу возле окна, воору­жился кочергой и подошёл к двери. Тишину ночи нарушал только звук шагов в каби­нете. Шаги были лёгкие и странные, они не похо­дили на тяжёлую поступь доктора. Аттерсон громко потре­бовал у Джекила открыть дверь, угрожая взло­мать её. Из каби­нета донёсся чужой голос, моливший сжалиться над ним. Это было последней каплей. Дверь тотчас была взло­мана. Посреди каби­нета на полу, скор­чив­шись, лежал человек. Его тело содро­га­лось в последних конвуль­сиях. Аттерсон и Пул пере­вер­нули его на спину и увидели черты Эдварда Хайда. Нота­риус почув­ствовал сильный запах горь­кого миндаля и понял, что несчастный отра­вился циани­стым калием.

Мистер Аттерсон и дворецкий тщательно обыс­кали кабинет и анато­ми­че­ский театр, но доктора Джекила, живого или мёрт­вого, так и не нашли. Дверь, выхо­дившая на улицу, была заперта. Возле неё Аттерсон нашёл сломанный ключ. В каби­нете на столике был обна­ружен большой конверт, на котором почерком доктора было напи­сано имя Аттер­сона. В нём оказа­лось заве­щание, в котором Джекил оставлял всё мистеру Аттер­сону, короткая записка и пухлый пакет. В записке Джекил прощался со своим другом, а в пакете была его испо­ведь.

Пообещав Пулу вернуться до полу­ночи, чтобы вызвать полицию, Аттерсон вернулся домой. Он хотел без помех прочесть два письма, в которых содер­жа­лось объяс­нение тайны. Первым было вскрыто письмо доктора Лэньона.

Письмо доктора Лэньона

Девя­того января я получил заказное письмо, напи­санное моим другом Генри Джекилом. Содер­жание письма вызвало у меня сильное недо­умение. В нём Джекил просил меня о двух услугах. Во-первых, я должен был немед­ленно поехать к нему домой, взло­мать дверь каби­нета, взять из шкафа ящик с порош­ками, стек­лянным флаконом и толстой тетрадью и отвезти его к себе. Во-вторых, я должен отдать этот ящик чело­веку, который явится ко мне в полночь. Джекил уверял, что от этого зависит его жизнь.

Прочитав это письмо, я уверился, что мой друг сошёл с ума. Тем не менее, я выполнил первую просьбу Джекила и стал ждать полу­ночи. В полночь раздался слабый стук в дверь. Я открыл и увидел чело­века очень малень­кого роста. При виде поли­цей­ского, который шёл по улице, чело­вечек вздрогнул и юркнул в прихожую. Тут мне пред­ста­ви­лась возмож­ность рассмот­реть его. Меня пора­зило омер­зи­тельное выра­жение его лица и непри­ятное ощущение, возникшее у меня при его прибли­жении. Костюм из хорошей ткани был ему безна­дёжно велик и широк, однако смешным он не выглядел. В самой сущности незна­комца было что-то ненор­мальное и урод­ливое, жуткое и гнусное. Его одежда только усили­вала это впечат­ление.

Увидев ящик, он испу­стил всхли­пы­ва­ющий вздох, полный такого облег­чения, что я окаменел. Он взял мензурку, отлил в неё жидкости из флакона и добавил один из порошков. Потом поставил мензурку на стол и попросил позво­ления уйти из моего дома без каких-либо объяс­нений. Я не согла­сился отпу­стить его просто так. Тогда он залпом выпил содер­жимое мезурки. Раздался короткий вопль, и вдруг я увидел, что он меня­ется, стано­вится больше, выше. Через минуту передо мной стоял бледный и изму­ченный Генри Джекил.

Моя жизнь сокру­шена, сон покинул меня, дни и ночи меня стережёт смер­то­носный ужас, и я чувствую, что дни мои сочтены. Даже в мыслях я не могу обра­титься к той бездне гнус­нейшей безнрав­ствен­ности, которую со слезами раска­яния открыл мне этот человек. Я скажу только одно: тот, кто приходил ко мне в ту ночь, и был убийцей Кэрью.

Исчер­пы­ва­ющее объяс­нение Генри Джекила

Я родился в году 18. наслед­ником боль­шого состо­яния, и мог не сомне­ваться, что меня ждёт блестящее будущее. Худшим из моих недо­статков было нетер­пе­ливое стрем­ление к удоволь­ствиям. Я не мог прими­рить эти наклон­ности с мои жела­нием выгля­деть в глазах обще­ства чело­веком достойным и почтенным, поэтому я начал их скры­вать. Те области добра и зла, которые состав­ляют природу чело­века, в моей душе были разде­лены гораздо более резко и глубоко, чем в душах боль­шин­ства людей. Обе стороны моей натуры состав­ляли подлинную мою сущность. В конце концов я понял, что человек на самом деле не един, а двоичен. Эта мысль привела меня к открытию, которое обрекло меня на гибель. Я решил разъ­еди­нить две моих натуры.

Я обна­ружил, что неко­торые веще­ства способны преоб­ра­жать чело­ве­че­ское тело. Наконец, я рискнул подверг­нуть эту теорию проверке прак­тикой. Я изго­товил раствор и купил у оптовой фарма­цев­ти­че­ской фирмы значи­тельное коли­че­ство нужной мне соли. В одну проклятую ночь я смешал ингре­ди­енты и выпил. Тотчас я почув­ствовал мучи­тельную боль и смер­тельный ужас. Затем эта агония внезапно прекра­ти­лась, и я пришёл в себя, словно после тяжёлой болезни. Я был моложе, моё тело прони­зы­вала приятная лёгкость, я ощущал бесша­башную безза­бот­ность, узы долга больше не стес­няли меня, моя душа обрела свободу, далёкую от безмя­тежной невин­ности. Я стал гораздо более порочным — рабом таив­ше­гося во мне зла. Водя тайком в свою спальню, я впервые увидел в зеркале лицо и фигуру Эдварда Хайда.

Зло, кото­рому я передал способ­ность созда­вать само­сто­я­тельную оболочку, было менее сильно и развито, чем отверг­нутое мной добро. Вот почему Эдвард Хайд был ниже ростом, моложе и субтильнее Генри Джекила. Лицо Хайда несло на себе разма­ши­стый росчерк зла, которое нало­жило на него отпе­чаток урод­ства и гнилости. Тем не менее, это тоже был я. Потом я поделал последний опыт: снова выпил состав и очнулся уже Генри Джекилом.

В ту ночь я пришёл к роко­вому распутью. Я по-преж­нему любил развле­чения, но они были не слишком достой­ными. Раздво­ен­ность моей жизни с каждым днём дела­лась для меня всё тягостнее. Не устояв перед иску­ше­нием, я превра­тился в раба моего изоб­ре­тения. Я снял для Хайда комнату в Сохо и написал возму­тившее вас заве­щание. Обез­опа­сив­шись от всех возможных случай­но­стей, я начал извле­кать выгоду из своего стран­ного поло­жения. Вскоре Хайд превратил мои не слишком достойные удоволь­ствия в нечто чудо­вищное. Он по природе своей был суще­ством злобным и преступным, а совесть его спала глубоким сном.

Месяца за два до убий­ства сэра Дэнверса я лёг спать Генри Джекилом, а проснулся Эдвардом Хайдом. Это проро­чило мне грозную кару. В последнее время тело Хайда стало выше, шире и нали­лось силой. Я посте­пенно утра­чивал связь с моим первым и лучшим «я» и начинал сливаться со второй, худшей, частью моего суще­ства. Я понял, что должен выбрать между ними раз и навсегда. Я пред­почёл пожи­лого доктора, неудо­вле­тво­рён­ного жизнью, но уважа­е­мого и окру­жён­ного друзьями, но у меня не хватило силы воли остаться верным своему выбору. Время приту­пило остроту моей тревоги, и в час душевной слабости я вновь составил и выпил маги­че­ский напиток.

Мой Дьявол вырвался наружу с яростным жела­нием творить зло. В ту ночь Хайд совершил убий­ство. Вновь и вновь я возвра­щался к ужасу этого прокля­того вечера. Всё было решено окон­ча­тельно. С этих пор о Хайде не могло быть и речи. Я даже радо­вался, что обсто­я­тель­ства помогли мне изба­виться от него. Теперь стоит Хайду появиться, и его предадут спра­вед­ливой казни. Я решил, что моё будущее превра­титься в искуп­ление прошлого. Мною немало было сделано для других, и это прино­сило мне радость.

Вскоре я снова поддался иску­шению, и, оста­ваясь самим собой, не устоял перед соблазном. Эта краткая уступка моему злому началу оказа­лась последней соло­минкой, безвоз­вратно уничто­жившей равно­весие моей души. Я сидел в парке на скамье, когда по моему телу пробе­жала судо­рога. Я ощутил дурноту и озноб и вновь превра­тился в Хайда. Я стал думать, как добраться до лекар­ства, и в конце концов написал письмо Лэньону. Когда я снова стал собой, то понял, что во мне произошла реши­тельная пере­мена. Я боялся, что оста­нусь Хайдом навсегда.

С этого дня мне удава­лось сохра­нить обличие Джекила только под действием препа­рата. Стоило мне уснуть, как я просы­пался Хайдом. Это обрекло меня на бессон­ницу и превра­тило в обес­си­ленное ужасом суще­ство. Хайд словно обретал мощь по мере того, как Джекил угасал. Моё нака­зание могло бы длиться ещё многие годы, если бы запасы соли не начали исся­кать. Я приказал обша­рить все аптеки Лондона, но напрасно. Видимо в той соли, которой я поль­зо­вался, была какая-то примесь, и именно эта примесь прида­вала силу снадобью.

С тех пор прошло около недели. Я допи­сываю это объяс­нение под действием послед­него порошка. Генри Джекил в последний раз мыслит как Генри Джекил, и в последний раз видит в зеркале своё лицо. Надеюсь, что смогу уберечь это письмо от обезья­ньей злобы Хайда. Умрёт ли Хайд на эшафоте? Для меня это не имеет ника­кого значения. Час моей насто­ящей смерти уже наступил, даль­нейшее меня не каса­ется. Сейчас я запе­чатаю свою испо­ведь, и этим завершит свою жизнь злопо­лучный Генри Джекил.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 6.587 ms