В круге первом

Краткое содержание рассказа
Читается за 12 минут(ы)

Двадцать четвер­того декабря 1949 г. в пятом часу вечера государ­ственный советник второго ранга Инно­кентий Володин почти бегом сбежал с лест­ницы Мини­стер­ства иностранных дел, выскочил на улицу, взял такси, промчался по центральным москов­ским улицам, вышел на Арбате, зашел в теле­фонную будку у кино­те­атра «Худо­же­ственный» и набрал номер амери­кан­ского посоль­ства. Выпускник Высшей дипшколы, способный молодой человек, сын извест­ного отца, погиб­шего в граж­дан­скую войну (отец был из тех, что разгонял Учре­ди­тельное собрание), зять проку­рора по спец­делам, Володин принад­лежал к высшим слоям совет­ского обще­ства. Однако природная поря­доч­ность, помно­женная на знания и интел­лект, не позво­ляла Инно­кентию полно­стью мириться с порядком, суще­ству­ющим на одной шестой части суши.

Окон­ча­тельно открыла ему глаза поездка в деревню, к дяде, который рассказал Инно­кентию и о том, какие насилия над здравым смыслом и чело­веч­но­стью позво­ляло себе госу­дар­ство рабочих и крестьян, и о том, что, по суще­ству, наси­лием было и сожи­тель­ство отца Инно­кентия с его матерью, барышней из хорошей семьи. В разго­воре с дядей Инно­кентий обсуждал и проблему атомной бомбы: как страшно, если она появится у СССР.

Спустя неко­торое время Инно­кентий узнал, что совет­ская разведка украла у амери­кан­ских ученых чертежи атомной бомбы и что на днях эти чертежи будут пере­даны агенту Георгию Ковалю. Именно об этом Володин пытался сооб­щить по теле­фону в амери­кан­ское посоль­ство. Насколько ему пове­рили и насколько его звонок помог делу мира, Инно­кентий, увы, не узнал.

Звонок, разу­ме­ется, был записан совет­скими спец­служ­бами и произвел эффект именно что разо­рвав­шейся бомбы. Государ­ственная измена! Страшно докла­ды­вать Сталину (заня­тому в эти дни важной работой об основах языко­знания) о государ­ственной измене, но еще страшнее докла­ды­вать именно сейчас. Опасно произ­но­сить при Сталине само слово «телефон». Дело в том, что еще в январе прошлого года Сталин поручил разра­бо­тать особую теле­фонную связь: особо каче­ственную, чтобы было слышно, как будто люди говорят в одной комнате, и особо надежную, чтобы её нельзя было подслу­шать. Работу пору­чили подмос­ков­ному науч­ному спец­объ­екту, но задание оказа­лось сложным, все сроки прошли, а дело двига­ется еле-еле.

И очень некстати возник еще этот коварный звонок в чужое посоль­ство. Аресто­вали четырех подо­зре­ва­емых у метро «Соколь­ники», но всем ясно, что они тут совсем ни при чем. Круг подо­зре­ва­емых в МИДе невелик — пять-семь человек, но всех аресто­вать нельзя. Как благо­ра­зумно сказал заме­сти­тель Абаку­мова Рюмин: «Это мини­стер­ство — не Пище­пром». Нужно опознать голос звонив­шего. Возни­кает идея эту задачу пору­чить тому же подмос­ков­ному спец­объ­екту.

Объект Марфино — так назы­ва­емая шарашка. Род тюрьмы, в которой собран со всех островков ГУЛАГа цвет науки и инже­нерии для решения важных и секретных техни­че­ских и научных задач. Шарашки удобны всем. Госу­дар­ству. На воле нельзя собрать в одной группе двух больших ученых: начи­на­ется борьба за славу и Сталин­скую премию. А здесь слава и деньги никому не грозят, одному полста­кана сметаны и другому полста­кана сметаны. Все рабо­тают. Выгодно и ученым: избе­жать лагерей в Стране Советов очень трудно, а шарашка — лучшая из тюрем, первый и самый мягкий круг ада, почти рай: тепло, хорошо кормят, не надо рабо­тать на страшных каторгах. Кроме того, мужчины, надежно оторванные от семей, от всего мира, от каких бы то ни было судь­бо­стро­и­тельных проблем, могут преда­ваться свободным или отно­си­тельно свободным диалогам. Дух мужской дружбы и фило­софии парит под парусным сводом потолка. Может быть, это и есть то блажен­ство, которое тщетно пыта­лись опре­де­лить все фило­софы древ­ности.

Филолог-герма­нист Лев Григо­рьевич Рубин был на фронте майором «отдела по разло­жению войск против­ника». Из лагерей воен­но­пленных он выбирал тех, кто был согласен вернуться домой, чтобы сотруд­ни­чать с русскими. Рубин не только воевал с Герма­нией, не только знал Германию, но и любил Германию. После январ­ского наступ­ления 1945-го он позволил себе усомниться в лозунге «кровь за кровь и смерть за смерть» и оказался за решеткой. Судьба привела его в шарашку. Личная трагедия не сломила веры Рубина в будущее торже­ство комму­ни­сти­че­ской идеи и в гени­аль­ность ленин­ского проекта. Прекрасно и глубоко обра­зо­ванный человек, Рубин и в зато­чении продолжал считать, что красное дело побеж­дает, а невинные люди в тюрьме — только неиз­бежный побочный эффект вели­кого исто­ри­че­ского движения. Именно на эту тему Рубин вел тяжелые споры с това­ри­щами по шарашке. И оста­вался верен себе. В част­ности, продолжал гото­вить для ЦК «Проект о создании граж­дан­ских храмов», отда­лен­ного аналога церквей. Здесь пред­по­ла­га­лись служи­тели в бело­снежных одеждах, здесь граж­дане страны должны были давать присягу о верности партии, Отчизне, роди­телям. Рубин подробно писал: из расчета на какую терри­то­ри­альную единицу стро­ятся храмы, какие именно даты отме­ча­ются там, продол­жи­тель­ность отдельных обрядов. Он не гнался за славой. Понимая, что ЦК может оказаться не с руки прини­мать идею от полит­за­клю­чен­ного, он пред­по­лагал, что проект подпишет кто-нибудь из вольных фрон­товых друзей. Главное — идея.

В шарашке Рубин зани­ма­ется «звуко­ви­дами», проблемой поисков инди­ви­ду­альных особен­но­стей речи, запе­чат­ленной графи­че­ским образом. Именно Рубину и пред­ла­гают сличать голоса подо­зре­ва­емых в измене с голосом чело­века, совер­шив­шего преда­тель­ский звонок. Рубин берется за задание с огромным энту­зи­азмом. Во-первых, он преис­полнен нена­ви­стью к чело­веку, который хотел поме­шать Родине завла­деть самым совер­шенным оружием. Во-вторых, эти иссле­до­вания могут стать началом новой науки с огром­ными перспек­ти­вами: любой преступный разговор запи­сы­ва­ется, слича­ется, и злоумыш­ленник без коле­баний изловлен, как вор, оста­вивший отпе­чатки пальцев на дверце сейфа. Для Рубина сотруд­ни­чать с властями в таком деле — долг и высшая нрав­ствен­ность.

Проблему такого сотруд­ни­че­ства решают для себя и многие другие узники шарашки. Илла­рион Павлович Гера­си­мович сел «за вреди­тель­ство» в 30-м г., когда сажали всех инже­неров. В 35-м г. вышел, к нему на Амур прие­хала невеста Наташа и стала его женой. Долго они не реша­лись вернуться в Ленин­град, но реши­лись — в июне сорок первого. Илла­рион стал могиль­щиком и выжил за счет чужих смертей. Еще до окон­чания блокады его поса­дили за наме­рение изме­нить Родине. Теперь, на одном из свиданий, Наташа взмо­ли­лась, чтобы Гера­си­мович нашел возмож­ность добиться зачетов, выпол­нить какое-нибудь сверхважное задание, чтобы скостили срок. Ждать еще три года, а ей уже трид­цать семь, она уволена с работы как жена врага, и нет уже у нее сил... Через неко­торое время Гера­си­мо­вичу пред­став­ля­ется счаст­ливая возмож­ность: сделать ночной фото­ап­парат для дверных косяков, чтобы снимал всякого входя­щего-выхо­дя­щего. Сделает: досрочное осво­бож­дение. Наташа ждала его второй срок. Беспо­мощный комочек, она была на пороге угасания, а с ней угаснет и жизнь Илла­риона. Но он ответил все же: «Сажать людей в тюрьму — не по моей специ­аль­ности! Довольно, что нас поса­дили...»

Рассчи­ты­вает на досрочное осво­бож­дение и друг-враг Рубина по диспутам Сологдин. Он разра­ба­ты­вает втайне от коллег особую модель шифра­тора, проект которой почти уже готов поло­жить на стол началь­ству. Он проходит первую экспер­тизу и полу­чает «добро». Путь к свободе открыт. Но Сологдин, подобно Гера­си­мо­вичу, не уверен в том, что надо сотруд­ни­чать с комму­ни­сти­че­скими спец­служ­бами. После очеред­ного разго­вора с Рубиным, закон­чив­ше­гося крупной ссорой между друзьями, он пони­мает, что даже лучшим из комму­ни­стов нельзя дове­рять. Сологдин сжигает свой чертеж. Подпол­ковник Яконов, уже доло­живший об успехах Солог­дина наверх, приходит в неопи­су­емый ужас. Хотя Сологдин и объяс­няет, что осознал ошибоч­ность своих идей, подпол­ковник ему не верит. Сологдин, сидевший уже дважды, пони­мает, что его ждет третий срок. «Отсюда полчаса езды до центра Москвы, — говорит Яконов. — На этот автобус вы могли бы садиться в июне — в июле этого года. А вы не захо­тели. Я допускаю, что в августе вы полу­чили бы уже первый отпуск — и поехали бы к Черному морю. Купаться! Сколько лет вы не входили в воду, Сологдин?»

Подей­ство­вали ли эти разго­воры или что-то другое, но Сологдин усту­пает и берет обяза­тель­ство сделать все через месяц. Глеб Нержин, еще один друг и собе­седник Рубина и Солог­дина, стано­вится жертвой интриг, которые ведут внутри шарашки две конку­ри­ру­ющие лабо­ра­тории. Он отка­зы­ва­ется перейти из одной лабо­ра­тории в другую. Гибнет дело многих лет: тайно запи­санный исто­рико-фило­соф­ский труд. На этап, куда теперь отправят Нержина, его взять нельзя. Гибнет любовь: в последнее время Нержин испы­ты­вает нежные чувства к вольной лабо­рантке (и по совме­сти­тель­ству лейте­нанту МТБ) Симочке, которая отве­чает взаим­но­стью. Симочка ни разу в жизни не имела отно­шения с мужчиной. Она хочет забе­ре­ме­неть от Нержина, родить ребенка и ждать Глеба остав­шиеся пять лет. Но в день, когда это должно произойти, Нержин неожи­данно полу­чает свидание с женой, с которой не виделся очень давно. И решает отка­заться от Симочки.

Усилия Рубина приносят свои плоды: круг подо­зре­ва­емых в измене сузился до двух человек. Володин и человек по фамилии Щевронок. Еще немного, и злодей будет расшиф­рован (Рубин почти уверен, что это Щевронок). Но два чело­века — не пять и не семь. Принято решение аресто­вать обоих (не может же быть, чтобы второй был совсем уж ни в чем не виновен). В этот момент, поняв, что его стара­ниями в ад ГУЛАГа идет невинный, Рубин почув­ствовал страшную уста­лость. Он вспомнил и о своих болезнях, и о своем сроке, и о тяжелой судьбе рево­люции. И только прико­лотая им самим к стене карта Китая с закра­шенным красным комму­ни­сти­че­ской терри­то­рией согре­вала его. Несмотря ни на что, мы побеж­даем.

Инно­кентия Воло­дина аресто­вали за несколько дней до отлета в загра­ничную коман­ди­ровку — в ту самую Америку. Со страшным недо­уме­нием и с вели­кими муками (но и с неко­торым даже изум­ленным любо­пыт­ством) всту­пает он на терри­торию ГУЛАГа.

Глеб Нержин и Гера­си­мович уходят на этап. Сологдин, скола­чи­ва­ющий группу для своих разра­боток, пред­ла­гает Нержину похло­по­тать за него, если тот согла­сится рабо­тать в этой группе. Нержин отка­зы­ва­ется. Напо­следок он совер­шает попытку прими­рить бывших друзей, а ныне ярых врагов Рубина и Солог­дина. Безуспешную попытку.

Заклю­ченных, отправ­ленных на этап, грузят в машину с надписью «Мясо». Корре­спон­дент газеты «Либе­расьон», увидев фургон, делает запись в блок­ноте: «На улицах Москвы то и дело встре­ча­ются авто­фур­гоны с продук­тами, очень опрятные, сани­тарно-безупречные».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.972 ms