Судьба человека

Краткое содержание рассказа
Читается за 16 минут(ы)

Андрей Соколов

Весна. Верхний Дон. Рассказчик с това­рищем ехал на бричке, запря­жённой двумя лошадьми, в станицу Бука­нов­скую. Ехать было трудно — снег начал таять, грязь непро­лазная. А тут возле хутора Мохов­ского река Еланка. Мелкая летом, сейчас разли­лась на целый кило­метр. Вместе с неиз­вестно откуда взяв­шимся шофером рассказчик пере­плы­вает реку на какой-то полу­раз­ва­лив­шейся лодке. Шофер подо­гнал к реке стоявший в сарае авто­мо­биль марки Виллис, сел в лодку и отпра­вился обратно. Обещал вернуться через два часа.

Рассказчик присел на пова­ленный плетень и хотел было заку­рить — но сига­реты намокли во время пере­правы. Так бы и скучать ему два часа в тишине, одино­че­стве, без еды, воды, выпивки и курева — как подошёл к нему мужчина с ребёнком, поздо­ро­вался. Мужчина (это и был главный герой даль­ней­шего повест­во­вания Андрей Соколов) принял рассказ­чика за шофера — из-за стояв­шего рядом авто­мо­биля и подошёл пооб­щаться с коллегой: он сам был шофером, только на грузовой машине. Рассказчик не стал расстра­и­вать собе­сед­ника, раскрывая подлинную свою профессию (так и остав­шуюся неиз­вестной для чита­теля) и соврал, что ждёт началь­ство.

Соколов ответил, что не торо­пится, а пере­ку­рить охота. В одино­че­стве курить скучно. Увидев разло­женные для просушки сига­реты, он угостил рассказ­чика собственным табаком.

Заку­рили они, разго­во­ри­лись. Рассказ­чику неловко было из-за мелкого обмана, поэтому он больше слушал, а говорил Соколов.

Дово­енная жизнь Соко­лова

— Пона­чалу жизнь моя была обык­но­венная. Сам я уроженец Воро­неж­ской губернии, с тысяча девять­со­того года рождения. В граж­дан­скую войну был в Красной Армии, в дивизии Киквидзе. В голодный двадцать второй год подался на Кубань, ишачить на кулаков, потому и уцелел. А отец с матерью и сест­ренкой дома померли от голода. Остался один. Родни — хоть шаром покати, — нигде, никого, ни одной души. Ну, через год вернулся с Кубани, хатенку продал, поехал в Воронеж. Пона­чалу работал в плот­ницкой артели, потом пошел на завод, выучился на слесаря. Вско­рости женился. Жена воспи­ты­ва­лась в детском доме. Сиротка. Хорошая попа­лась мне девка! Смирная веселая, угод­ливая и умница, не мне чета. Она с детства узнала, почем фунт лиха стоит, может, это и сказа­лось на её харак­тере. Со стороны глядеть — не так уж она была из себя видная, но ведь я-то не со стороны на нее глядел, а в упор. И не было для меня красивее и желанней её, не было на свете и не будет!

Придешь с работы усталый, а иной раз и злой, как черт. Нет, на грубое слово она тебе не нагрубит в ответ. Ласковая, тихая, не знает, где тебя усадить, бьется, чтобы и при малом достатке сладкий кусок тебе сгото­вить. Смот­ришь на нее и отхо­дишь сердцем, а спустя немного обни­мешь её, скажешь: «Прости, милая Иринка, нахамил я тебе. Пони­маешь, с работой у меня нынче не зала­ди­лось». И опять у нас мир, и у меня покой на душе.

Дальше расска­зывал опять таки про жену, как она его любила и не упре­кала даже тогда, когда прихо­ди­лось выпить лишнего с това­ри­щами. Но вскоре роди­лись у них дети — сын, а потом — две дочери. Тогда с выпив­ками было покон­чено — разве что кружку пива в выходной себе позволял.

В 1929 увлекли его машины. Стал он шофером грузо­вика. Жил себе поживал да добра наживал. А тут — война.

Война и пленение

На фронт прово­жала его вся семья. Дети держали себя в руках, но жена очень расстро­и­лась — в последний раз мол видимся, Андрюша... В общем и так тошно, а тут ещё и жена заживо хоронит. В расстро­енных чувствах уехал на фронт.

На войне он тоже был шофёром. Дважды легко ранили.

В мае 1942 года оказался под Лозо­вень­ками. Немцы шли в наступ­ление, а он вызвался на передний край везти боепри­пасы нашей артил­ле­рий­ской батарее. Боепри­пасы не довёз — снаряд упал совсем близко, взрывной волной пере­вер­нуло машину. Соколов потерял сознание. Когда очнулся — понял, что нахо­дится в тылу врага: бой гремел где-то сзади, а мимо шли танки. Притво­рился мёртвым. Когда решил, что все прошли — голову приподнял, увидел идущих прямо к нему шестерых фаши­стов с авто­ма­тами. Спря­таться было негде, поэтому решил умереть достойно — встал, хотя еле мог стоять на ногах — и смотрел на них. Один из солдат хотел застре­лить его — но другой удержал. Сняли с Соко­лова сапоги и отпра­вили пешком на запад.

Через неко­торое время догнала еле шедшего Соко­лова колонна пленных из той же дивизии, что он сам. С ними шёл дальше.

Ноче­вали в церкви. За ночь случи­лось 3 заслу­жи­ва­ющих внимания события:

а) Некий человек, пред­ста­вив­шийся как воен­врач, вправил Соко­лову вывих­нутую во время падения из грузо­вика руку.

б) Соколов спас от смерти незна­ко­мого ему взвод­ного, кото­рого как комму­ниста соби­рался выдать фаши­стам сослу­живец Крыжнев. Соколов задушил преда­теля.

в) Фашисты застре­лили веру­ю­щего, который надо­едал им прось­бами выпу­стить из церкви для визита в туалет.

На следу­ющее утро стали спра­ши­вать — кто командир, комиссар, комму­нист. Преда­телей не оказа­лось, поэтому комму­нисты, комис­сары и коман­диры оста­лись живы. Расстре­ляли еврея (возможно, это был воен­врач — по крайней мере, в фильме дело так пред­став­лено) и троих русских, похожих на евреев. Погнали пленных дальше на запад.

Всю дорогу до Познани Соколов думал о побеге. Наконец пред­ста­вился случай: пленных отпра­вили копать могилы, охран­ники отвлек­лись — он и дёрнул на восток. На четвёртые сутки догнали его фашисты с овчар­ками, собаки Соко­лова чуть не загрызли. Месяц его держали в карцере, потом отпра­вили в Германию.

«Куда меня только не гоняли за два года плена! Поло­вину Германии объехал за это время: и в Саксонии был, на сили­катном заводе работал, и в Рурской области на шахте уголек отка­тывал, и в Баварии на земляных работах горб наживал, и в Тюрингии побыл, и черт-те где только не пришлось по немецкой земле похо­дить»

На волоске от смерти

В лагере Б −14 возле Дрез­дена работал Соколов и другие на каменном карьере. Угораз­дило его, вернув­шись однажды после работы сказать, в бараке, среди других пленных: «Им по четыре кубо­метра выра­ботки надо, а на могилу каждому из нас и одного кубо­метра через глаза хватит».

Кто-то донёс началь­ству об этих словах и вызвал его к себе комен­дант лагеря Мюллер. Мюллер русский язык знал отлично, так что общался с Соко­ловым без пере­вод­чика.

«Я окажу тебе великую честь, сейчас лично расстреляю тебя за эти слова. Здесь неудобно, пойдем во двор, там ты и распи­шешься». — «Воля ваша», — говорю ему. Он постоял, подумал, а потом кинул пистолет на стол и нали­вает полный стакан шнапса, кусочек хлеба взял, положил на него ломтик сала и все это подает мне и говорит: «Перед смертью выпей, русс Иван, за победу немец­кого оружия».

Поставил я стакан на стол, закуску положил и говорю: «Благо­дар­ствую за угощение, но я непьющий». Он улыба­ется: «Не хочешь пить за нашу победу? В таком случае выпей за свою поги­бель». А что мне было терять? «За свою поги­бель и избав­ление от мук я выпью», — говорю ему. С тем взял стакан и в два глотка вылил его в себя, а закуску не тронул, вежли­венько вытер губы ладонью и говорю: «Благо­дар­ствую за угощение. Я готов, герр комен­дант, пойдемте, распи­шете меня».

Но он смотрит внима­тельно так и говорит: «Ты хоть закуси перед смертью». Я ему на это отвечаю: «Я после первого стакана не заку­сываю». Нали­вает он второй, подает мне. Выпил я и второй и опять же закуску не трогаю, на отвагу бью, думаю: «Хоть напьюсь перед тем, как во двор идти, с жизнью расста­ваться». Высоко поднял комен­дант свои белые брови, спра­ши­вает: «Что же не заку­сы­ваешь, русс Иван? Не стес­няйся!» А я ему свое: «Изви­ните, герр комен­дант, я и после второго стакана не привык заку­сы­вать». Надул он щеки, фыркнул, а потом как захо­хочет и сквозь смех что-то быстро говорит по-немецки: видно, пере­водит мои слова друзьям. Те тоже рассме­я­лись, стульями задви­гали, пово­ра­чи­ва­ются ко мне мордами и уже, замечаю, как-то иначе на меня погля­ды­вают, вроде помягче.

Нали­вает мне комен­дант третий стакан, а у самого руки трясутся от смеха. Этот стакан я выпил врас­тяжку, откусил маленький кусочек хлеба, остаток положил на стол. Захо­те­лось мне им, проклятым, пока­зать, что хотя я и с голоду пропадаю, но давиться их подачкой не соби­раюсь, что у меня есть свое, русское досто­ин­ство и гордость и что в скотину они меня не превра­тили, как ни стара­лись.

После этого комен­дант стал серьезный с виду, поправил у себя на груди два железных креста, вышел из-за стола безоружный и говорит: «Вот что, Соколов, ты — насто­ящий русский солдат. Ты храбрый солдат. Я — тоже солдат и уважаю достойных против­ников. Стре­лять я тебя не буду. К тому же сегодня наши доблестные войска вышли к Волге и целиком овла­дели Сталин­градом. Это для нас большая радость, а потому я вели­ко­душно дарю тебе жизнь. Ступай в свой блок, а это тебе за смелость», — и подает мне со стола небольшую буханку хлеба и кусок сала.

Харчи разделил Соколов со своими това­ри­щами — всем поровну.

Осво­бож­дение из плена

В 1944 году Соко­лова опре­де­лили шофером. Возил он немец­кого майора-инже­нера. Тот обра­щался с ним хорошо, иногда делился едой.

Утром двадцать девя­того июня прика­зы­вает мой майор везти его за город, в направ­лении Трос­ницы. Там он руко­водил постройкой укреп­лений. Выехали.

По дороге Соколов оглушил майора, забрал пистолет и погнал машину прямиком туда, где земля гудит, где бой идет.

Из блин­дажа авто­мат­чики выско­чили, и я нарочно сбавил ход, чтобы они видели, что майор едет. Но они крик подняли, руками машут, мол, туда ехать нельзя, а я будто не понимаю, подкинул газку и пошел на все восемь­десят. Пока они опом­ни­лись и начали бить из пуле­метов по машине, а я уже на ничьей земле между ворон­ками петляю не хуже зайца.

Тут немцы сзади бьют, а тут свои очер­тели, из авто­матов мне навстречу строчат. В четырех местах ветровое стекло пробили, ради­атор пропо­роли пулями... Но вот уже лесок над озером, наши бегут к машине, а я вскочил в этот лесок, дверцу открыл, упал на землю и целую её, и дышать мне нечем...

Отпра­вили Соко­лова в госпи­таль подле­читься и подкор­миться. В госпи­тале сразу написал письмо жене. Через две недели получил ответ от соседа Ивана Тимо­фе­е­вича. В июне 1942 попала бомба в его дом, жена и обе дочери погибли. Сына дома не было. Узнав о гибели родных, он ушёл добро­вольцем на фронт.

Выпи­сался Соколов из госпи­таля, получил месячный отпуск. Через неделю добрался до Воро­нежа. Посмотрел на воронку на том месте, где был его дом — и в тот же день отпра­вился на вокзал. Обратно в дивизию.

Сын Анатолий

Но месяца через три и мне блес­нула радость, как солнышко из-за тучи: нашелся Анатолий. Прислал письмо мне на фронт, видать, с другого фронта. Адрес мой узнал от соседа, Ивана Тимо­фе­е­вича. Оказы­ва­ется, попал он пона­чалу в артил­ле­рий­ское училище; там-то и приго­ди­лись его таланты к мате­ма­тике. Через год с отли­чием закончил училище, пошел на фронт и вот уже пишет, что получил звание капи­тана, коман­дует бата­реей «соро­ка­пяток», имеет шесть орденов и медали.

9 мая 1945 Анатолий был убит снай­пером.

После войны

Андрея демо­би­ли­зо­вали. Куда податься? В Воронеж ехать не хотел.

Вспомнил, что в Урюпинске живет мой дружок, демо­би­ли­зо­ванный ещё зимою по ранению, — он когда-то приглашал меня к себе, — вспомнил и поехал в Урюпинск.

Прия­тель мой и жена его были бездетные, жили в собственном домике на краю города. Он хотя и имел инва­лид­ность, но работал шофером в авто­роте, устро­ился и я туда же. Посе­лился у прия­теля, приютили они меня.

Возле чайной позна­ко­мился он с беспри­зорным маль­чиком Ваней. Его мать погибла при авиана­лёте (во время эваку­ации, веро­ятно), отец погиб на фронте. Однажды по дороге на элеватор Соколов взял с собой Ванюшку сказал ему, что он его отец. Мальчик поверил и очень обра­до­вался. Усыновил Ванюшку. Жена прия­теля помо­гала смот­реть за ребёнком.

Может, и жили бы мы с ним ещё с годик в Урюпинске, но в ноябре случился со мной грех: ехал по грязи, в одном хуторе машину мою занесло, а тут корова подвер­ну­лась, я и сбил её с ног. Ну, известное дело, бабы крик подняли, народ сбежался, и авто­ин­спектор тут как тут. Отобрал у меня шофер­скую книжку, как я ни просил его смило­сти­виться. Корова подня­лась, хвост задрала и пошла скакать по пере­улкам, а я книжки лишился. Зиму прора­ботал плот­ником, а потом списался с одним прия­телем, тоже сослу­живцем, — он в вашей области, в Кашар­ском районе, рабо­тает шофером, — и тот пригласил меня к себе. Пишет, что, мол, пора­бо­таешь полгода по плот­ницкой части, а там в нашей области выдадут тебе новую книжку. Вот мы с сынком и коман­ди­ру­емся в Кашары походным порядком.

Да оно, как тебе сказать, и не случись у меня этой аварии с коровой, я все равно подался бы из Урюпинска. Тоска мне не дает на одном месте долго заси­жи­ваться. Вот уже когда Ванюшка мой подрастет и придется опре­де­лять его в школу, тогда, может, и я угомо­нюсь, осяду на одном месте

Тут пришла лодка и рассказчик распро­щался со своим нега­даным знакомым. И стал думать об услы­шанном рассказе.

Два осиро­тевших чело­века, две песчинки, забро­шенные в чужие края военным ураганом неви­данной силы... Что-то ждет их впереди? И хоте­лось бы думать, что этот русский человек, человек несги­ба­емой воли, выдюжит и около отцов­ского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вытер­петь, все преодо­леть на своем пути, если к этому позовет его Родина.

С тяжелой грустью смотрел я им вслед... Может быть, все и обошлось бы благо­по­лучно при нашем расста­вании, но Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми ножками, повер­нулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой ручонкой. И вдруг словно мягкая, но когти­стая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвер­нулся. Нет, не только во сне плачут пожилые, посе­девшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное — уметь вовремя отвер­нуться. Тут самое главное — не ранить сердце ребенка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая мужская слеза...

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 2.671 ms