Поднятая целина

Краткое содержание рассказа
Читается за 11 минут(ы)

По край­нему к степи проулку январ­ским вечером 1930 г. въехал в хутор Гремячий Лог верховой. У прохожих спросил дорогу к куреню Якова Лукича Остров­нова. Хозяин, узнав приез­жего, огля­нулся и зашептал: «Ваше благо­родие! Откель вас?.. Господин есаул...» Это был бывший командир Остров­нова в первой мировой и граж­дан­ской войнах Половцев. Поужинав, стали толко­вать. Лукич считался на хуторе перво­ста­тейным хозя­ином, чело­веком боль­шого ума и лисьей осто­рож­ности. Приез­жему стал жало­ваться: в двадцатом году вернулся к голым стенам, все добро оставил у Черного моря. Работал день и ночь. Новая власть в первый же год вымела по прод­раз­верстке все зерно вчистую, а потом и счет потерял сдачам: сдавал и хлеб, и мясо, и масло, и кожу, и птицу, платил несчетно налогов... Теперь — новая напасть. Приехал из района какой-то человек и будет всех сгонять в колхоз. Наживал своим горбом, а теперь отдай в общий котел? «Бороться надо, братец», — объяс­няет Половцев. И по его пред­ло­жению Яков Лукич всту­пает в «Союз осво­бож­дения родного Дона».

А тот человек, о котором они толко­вали, в прошлом матрос, а потом слесарь Пути­лов­ского завода Семен Давыдов, приехал в Гремячий прово­дить коллек­ти­ви­зацию. Вначале созвал собрание гремя­чен­ского актива и бедноты. Присут­ство­вавшие запи­са­лись в колхоз дружно и утвер­дили список кулаков: попавших в него ждала конфис­кация имуще­ства и высе­ление из жилья. При обсуж­дении канди­да­туры Тита Боро­дина возникла заминка. Секре­тарь хутор­ской ячейки компартии Макар Нагульнов, в прошлом красный партизан, объяснил Давы­дову: Тит — бывший крас­но­гвар­деец, из бедноты. Но, вернув­шись с войны, зубами вцепился в хозяй­ство. Работал по двадцать часов в сутки, оброс дикой шерстью, приобрел грыжу — и начал бога­теть, несмотря на преду­пре­ждения и уговоры дожи­даться мировой рево­люции. Уговор­щикам отвечал: «Я был ничем и стал всем, за это и воевал».

«Был партизан — честь ему за это, кулаком сделался — разда­вить», — ответил Давыдов. На следу­ющий день, под слезы высе­ля­емых детей и женщин, прошло раску­ла­чи­вание. Пред­се­да­тель гремя­чен­ского сель­со­вета Андрей Разметнов вначале даже отка­зался прини­мать в этом участие, но был пере­убежден Давы­довым.

Гремя­ченцы поза­жи­точней в колхоз стре­ми­лись не все. Недо­вольные властью тайно соби­ра­лись обсу­дить поло­жение. Среди них были и серед­няки, и даже кое-кто из бедноты, Никита Хопров, например, кото­рого шанта­жи­ро­вали тем, что он какое-то время был в кара­тельном отряде белых. Но на пред­ло­жение Остров­нова участ­во­вать в воору­женном восстании Хопров ответил отказом. Лучше он сам на себя донесет. Да кстати, кто это живет у Лукича в мякин­нике — не тот ли «ваше благо­родие», который и подби­вает на мятеж? Той же ночью Хопрова и его жену убили. Участ­во­вали в этом Островнов, Половцев и сын раску­ла­чен­ного, первый дере­вен­ский красавец и гармо­нист Тимофей Рваный. Следо­ва­телю из района не удалось запо­лу­чить нити, ведущие к раскрытию убий­ства.

Неделю спустя общее собрание колхоз­ников утвер­дило пред­се­да­телем колхоза приез­жего Давы­дова, а завхозом — Остров­нова. Коллек­ти­ви­зация в Гремячем шла трудно: вначале подчи­стую резали скот, чтоб не обоб­ществ­лять его, затем укры­вали от сдачи семенное зерно.

Парт­сек­ре­тарь Нагульнов развелся с женой Луке­рьей из-за того, что прилюдно голо­сила по высы­ла­е­мому Тимофею Рваному, своему возлюб­лен­ному. А вскоре известная своей ветре­но­стью Лушка встре­тила Давы­дова и сказала ему: «Вы посмот­рите на меня, товарищ Давыдов... я женщина красивая, на любовь дюже гожая...»

Половцев и Яков Лукич сооб­щили едино­мыш­лен­никам с сосед­него хутора, что восстание назна­чено на после­завтра. Но те, оказы­ва­ется, изме­нили наме­рения, прочитав статью Сталина «Голо­во­кру­жение от успехов». Думали, что всех заго­нять в колхоз — приказ центра. А Сталин заявил, что «можно сидеть и в своей едино­лич­ности». Так что с местным началь­ством, жестко гнувшим на коллек­ти­ви­зацию, они поладят, «а завер­нуть противу всей совет­ской власти» негоже. «Дураки, Богом прокляты!.. — кипел Половцев. — Они не пони­мают, что эта статья — гнусный обман, маневр!» А в Гремячем за неделю после появ­ления статьи было подано около ста заяв­лений о выходе из колхоза. В том числе и от вдовой Марины Пояр­ковой, «любушки» пред­сель­со­вета Андрея Размет-нова. А полчаса спустя Марина, само­лично впряг­шись в оглобли своей повозки, легко увезла борону и запашник со двора бригады.

Отно­шения народа и власти снова обост­ри­лись. А тут еще прие­хали подводы из хутора Ярского и прошел слух, что за семенным зерном. И в Гремячем вспыхнул бунт: избили Давы­дова, сшибли замки с амбаров и стали само­чинно разби­рать зерно. После подав­ления бунта Давыдов пообещал ко «временно заблужден-ным» адми­ни­стра­тивных мер не приме­нять.

К 15 мая колхоз в Гремячем посевной план выполнил. А к Давы­дову стала заха­жи­вать Лушка: газетки брала да инте­ре­со­ва­лась, не соску­чился ли по ней пред­се­да­тель. Сопро­тив­ление бывшего флот­ского было недолгим, и скоро об их связи узнала вся станица.

Островнов встретил в лесу сбежав­шего из ссылки Тимофея Рваного. Тот велел пере­дать Лукерье, что ждет харчей. А дома Лукича ждала непри­ят­ность несрав­ненно более горшая: вернулся Половцев и вместе со своим това­рищем Лятьев­ским посе­лился у Остров­нова на тайное житель­ство.

Давыдов, мучаясь тем, что отно­шения с Лушкой подры­вают его авто­ритет, пред­ложил ей поже­ниться. Неожи­данно это привело к жестокой ссоре. В разлуке пред­се­да­тель затос­ковал, поручил дела Размет­нову, а сам отъехал во вторую бригаду подсоб­лять подни­мать пары. В бригаде посто­янно зубо­ска­лили по поводу непо­мерной толщины стря­пухи Дарьи. С приездом Давы­дова появи­лась еще тема для грубо­ватых шуток — влюб­лен­ность в него юной Вари Харла­мовой. Сам же он, глядя в ее полы­ха­ющее румянцем лицо, думал: «Ведь я вдвое старше тебя, изра­ненный, некра­сивый, щербатый... Нет... расти без меня, милая».

Как-то перед восходом солнца к стану подъ­ехал верховой. Пошутил с Дарьей, помог ей почи­стить картошку, а потом велел будить Давы­дова. Это был новый секре­тарь райкома Несте­ренко. Он проверил каче­ство пахоты, потол­ковал о колхозных делах, в которых оказался весьма сведущ, и покри­ти­ковал пред­се­да­теля за упущения. Моряк и сам соби­рался на хутор: ему стало известно, что нака­нуне вечером в Макара стре­ляли.

В Гремячем Разметнов изложил подроб­ности поку­шения: ночью Макар сидел у откры­того окна со своим ново­яв­ленным прия­телем шутником и бала­гуром дедом Щукарем, «по нему и урезали из винтовки». Утром по гильзе опре­де­лили, что стрелял человек нево­е­вавший: солдат с трид­цати шагов не промах­нется. Да и убегал стрелок так, что конному не догнать. Выстрел не причинил партий­ному секре­тарю никаких увечий, но у него открылся страшный насморк, слышный на весь хутор.

Давыдов отпра­вился на кузню осмат­ри­вать отре­мон­ти­ро­ванный к севу инвен­тарь. Кузнец Ипполит Шалый в беседе преду­предил пред­се­да­теля, чтоб бросал Лукерью, иначе тоже получит пулю в лоб. Лушка-то не с ним одним узлы вяжет. И без того непо­нятно, почему Тимошка Рваный (а именно он оказался неза­дач­ливым стрелком) стрелял в Макара, а не в Давы­дова.

Вечером Давыдов рассказал о разго­воре Макару и Размет­нову, пред­ложил сооб­щить в ГПУ. Макар реши­тельно воспро­ти­вился: стоит гэпэуш­нику появиться на хуторе, Тимофей тут же исчезнет. Макар само­лично устроил засаду у дома своей «пред­бывшей» жены (Лушку на это время поса­дили под замок) и на третьи сутки убил появив­ше­гося Тимофея с первого выстрела. Лукерье дал возмож­ность попро­щаться с убитым и отпу­стил.

В Гремячем тем временем появи­лись новые люди: два ражих заго­то­ви­теля скота. Но Разметнов задержал их, заметив, что и ручки у приезжих белые, и лица не дере­вен­ские. Тут «заго­то­ви­тели» предъ­явили доку­менты сотруд­ников крае­вого управ­ления ОГПУ и расска­зали, что ищут опас­ного врага, есаула белой армии Полов­цева, и профес­сио­нальное чутье подска­зы­вает им, что он прячется в Гремячем.

После очеред­ного парт­со­брания Давы­дова подка­ра­у­лила Варя, чтоб сказать: мать хочет выдать ее замуж, сама же она любит его, дурака слепого. Давыдов после бессонных раздумий решил осенью на ней жениться. А пока отправил учиться на агро­нома.

Через два дня на дороге были убиты два заго­то­ви­теля. Разметнов, Нагульнов и Давыдов сразу же уста­но­вили наблю­дение за домами тех, у кого поку­пали скот. Слежка вывела на дом Остров­нова. План захвата пред­ложил Макар: они с Давы­довым врыва­ются в дверь, а Андрей заляжет во дворе под окном. После недолгих пере­го­воров им открыл сам хозяин. Макар ударом ноги вышиб запертую на задвижку дверь, но выстре­лить не успел. Возле порога полыхнул взрыв ручной гранаты, а следом загремел пулемет. Нагульнов, изуро­до­ванный оскол­ками, погиб мгно­венно, а Давыдов, попавший под пуле­метную очередь, умер на следу­ющую ночь.

...Вот и отпели донские соловьи Давы­дову и Нагуль­нову, отшеп­тала им поспе­ва­ющая пшеница, отзве­нела по камням безы­мянная речка... В убитом Размет­новым чело­веке сотруд­ники ОГПУ опознали Лятьев­ского. Полов­цева взяли через три недели неда­леко от Ташкента. После этого по краю широкой волной прока­ти­лись аресты. Всего было обез­вре­жено более шестисот участ­ников заго­вора.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 5.981 ms