Помпадуры и помпадурши

Краткое содержание рассказа
Читается за 12 минут(ы)

В кратком преди­словии автор говорит о том, что книга эта напи­сана с целью пролить свет на очень свое­об­разную сферу жизненной деятель­ности, в которой все настолько темно и неопре­де­ленно, что каждый начи­на­ющий помпадур нужда­ется в экспли­ка­циях и толко­ва­ниях. Ну, например, приез­жа­ющий на новое место начальник должен знать, как орга­ни­зу­ются его и чужие встречи и проводы, как отно­сятся к подчи­ненным, к закону, к выбору помпа­дурши и т. п. Автор книги вместо настав­лений чита­телям изби­рает форму пространных рассказов. Именно они скорее всею высветят весь спектр помпа­дур­ской деятель­ности.

Началь­ники меня­ются довольно часто. Это прежде они заси­жи­ва­лись на одном месте, потому что от началь­ника ничего не требо­ва­лось, кроме того, чтобы назы­ваться адми­ни­стра­тором. Теперь же требу­ется, чтобы он еще какую-нибудь «суть понимал, чтобы был надежным и благо­нравным от самой природы». Чиновник, по опре­де­лению, человек непре­менно преданный, на всех началь­ников смотрит одина­ково, потому что все они началь­ники. Так вот, встре­чать началь­ников надо с макси­мумом радушия, прово­жать же — другое дело, требу­ющее более тонкой поли­тики. Торже­ство прощания должно носить характер исклю­чи­тельной предан­ности. «Мы поняли, — изре­кает ответ­ственный за тосты и спичи, — что истинное искус­ство управ­лять заклю­ча­ется не в стро­гости, а в том благо­душии, которое в соеди­нении с прямо­ду­шием извле­кает дань благо­дар­ности из самых черных и непре­клонных сердец».

В то время как новый начальник либе­раль­ни­чает, создавая новую эру и в согласие ему настра­и­ва­ется весь подна­чальный люд, старый адми­ни­стратор выслу­ши­вает от бывших науш­ников доклады о новых деяниях «заме­нив­шего неза­ме­ни­мого» и садится за мемуары, на первых стра­ницах которых уже отме­чено, что «первым словом, которое опытный адми­ни­стратор имеет обра­тить к скопищу чем-либо недо­вольных, — это слово матерное». Задача номер два: добиться адми­ни­стра­тив­ного едино­гласия как проти­во­дей­ствия такому же много­гласию. Обыва­теля следует всегда держать в стро­гости, всеми спосо­бами воздей­ствуя на его порочную волю. «Юный! Если ты думаешь, что наука сия легка, — разу­верься в этом...»

Вместе с помпа­дуром исче­зают с гори­зонта и помпа­дурши, хотя их судьбы иногда скла­ды­ва­ются вполне утешно. Надежда Петровна Бламанже сумела подчи­нить себе и нового помпа­дура, и период её нового прав­ления отмечен беспо­лез­ными жесто­ко­стями: она и выслала из города, и удалила от долж­ности, и разлу­чила близких людей.

Конечно, помпа­дур­ские биографии скла­ды­ва­ются по-разному. Есть и такие, которые весьма неожи­данны. Никто никогда не думал, что Дмитрий Павлович Козелков, кото­рого сверст­ники назы­вали кто Митенькой, кто Козликом, кто Козленком, однажды начнет управ­ление губер­нией. Облик его тотчас меня­ется, в лице возни­кает какая-то «глян­цо­витая непро­хо­ди­мость». Пытаясь очаро­вать губерн­ских чинов­ников, он произ­носит немало глупо­стей, но со временем его пона­чалу хорошо принятая болтовня всем надо­едает, и в его уже помпа­дур­скую душу запа­дают семена сомнения. Он стано­вится «заду­мы­ва­ю­щимся адми­ни­стра­тором», что значит не что иное, как «разброд мыслей». Мысли бродят в его голове, «как в летнее время мухи по столу. Побродят-побродят и улетают». От сомнения он пере­ходит к реши­мости, страст­ному желанию что-то пред­при­нять, жела­тельно в опоре на закон, например задать порку малень­кому чинов­нику из мешан за то, что тот ходит всегда подвы­пивши... Инте­ресно ему узнать, а что же думают о его прав­лении простые люди, и он, пере­одетый в простое платье, отправ­ля­ется на город­скую площадь. Случайные прохожие и простые люди отве­чают ему, что закона для простых людей не суще­ствует, только «планида». «Закон — это для тех, кто наверху». Первые испол­ни­тели и нару­ши­тели закона — это всего лишь помпа­дуры, которых легко сменить, если они пере­стают соот­вет­ство­вать опре­де­лен­ному поло­жению вещей. А если кто взду­мает возму­титься или, пуще того, начать бороться с законом, то «из всех щелей выползут ябед­ники и донос­чики, следящие за зеркальной поверх­но­стью адми­ни­стра­тив­ного моря». В таком случае помпа­дуры гибнут десят­ками.

Недо­умение вызы­вает старый добрый помпадур, вдруг конча­ющий свой адми­ни­стра­тивный бег. «Как можно-с?» Ведь нет примера, чтобы помпадур, однажды увядший, вдруг расцвел вновь. Поэтому, лишь только задуют ветры перемен, помпадур думает, что все, что он пьет и ест, случа­ется с ним «в последний раз». В последний раз ему отда­ются почести, оказы­ва­ются услуги, звенит музыка. А когда на эту суще­ственную тему говорит компания экс-помпа­дуров, то вспо­ми­на­ется бывшее привольное житье-бытье, стер­ляжья уха, цены на рябчиков и индюков, любо­пыт­нейшие сенат­ские указы. Никто из помпа­дуров не пред­по­ла­гает, что в будущем их ожидает возмездие. Напрасно они думают, что всегда можно дерзить в государ­ственных инте­ресах, мода на опре­де­ленные шутки конча­ется, и пенки снимают лишь помпа­дуры с абсо­лютным поли­ти­че­ским слухом. Власть — штука суровая, при пере­мене ветра на «иной опера­ци­онный базис мыслей» никакие заслуги, выпол­ненные в виде доне­сений, пред­пи­саний, поста­нов­лений и указов, не спасут. Придут другие люди, для которых новый образ мышления станет чем-то вроде усво­енной с молоком матери идеи. Они-то и станут новыми помпа­ду­рами.

Обще­ственное развитие проис­ходит быстро: от копе­ечной взятки обыва­тели быстро пере­ходят к тысячной или деся­ти­ты­сячной. Взятка иной раз отли­ва­ется в форму, о которой даже не дога­да­ешься, настолько она имеет обла­го­ро­женный вид. «Сегодня в чело­веке важно не герой­ство и способ­ность пере­но­сить лишения, а покла­ди­стость, ужив­чи­вость и готов­ность». И тут для помпа­дура снова начи­на­ется счет на копейки. «Ради возмож­ности опри­хо­до­вать лишнюю монетку он готов ужиться с какой угодно внут­ренней поли­тикой, уверо­вать в какого угодно бога». Однако сумей при этом выра­зить отсут­ствие всяких опасений, сумей, если новый начальник приехал, ежем­гновен-но и неукос­ни­тельно трепе­тать. Тогда только ты прой­дешь в «дамки».

Ну, а что же в этот момент обра­зо­ванное обще­ство? Его одоле­вает апатия: «Идти некуда, читать — нечего, писать — не о чем. Весь орга­низм поражен уста­ло­стью и тупым безуча­стием ко всему проис­хо­дя­щему. Спать бы лечь хорошо, но даже и спать не хочется». Лите­ра­тура и журна­ли­стика выме­шают отсут­ствие своих собственных и поли­ти­че­ских, и обще­ственных инте­ресов на Луи-Филиппе, Гизо и фран­цуз­ской буржу­азии. Но и тут звучат бесфор­менные общие фразы: «Скучное время, скучная лите­ра­тура, скучная жизнь. Прежде хоть „рабьи речи“ слыша­лись, страстные „рабьи речи“, иноска­за­тельные, но понятные, нынче и „рабьих речей“ не слыхать. Я не говорю, чтобы не было движенья, — движенье есть, но движение докучное, напо­ми­на­ющее дерганье из стороны в сторону».

Впрочем, и на фоне общего застоя и отупения иногда возни­кают достойные лица, такие, например, как зижди­тель прогресса граф Сергей Васи­льевич Быст­рицын, нала­дивший хозяй­ство у себя в Чухломе, а потом пытав­шийся это сделать в масштабах России. Обозревая «с птичьего полета» страну, он видит в ней «сотни тысяч, миллионы, целое море муче­ников» и пони­мает, что их грешно изво­дить, приду­мывая жестокую и косную внут­реннюю поли­тику«. Ясно ему также, что русское «обще­житие без водки немыс­лимо»: «В нашем суровом климате совер­шенно обой­тись без водки столь же трудно, как, например, жителю пламенной Италии обой­тись без макарон и без живи­тельных лучей солнца, а обита­телю более умеренной полосы, немцу — без кружки пива и колбасы». Быст­рицын начи­нает войну с семей­ными разде­лами и общинным владе­нием. В кругу друзей Быст­рицын идет еще дальше, он мечтает о всеобщем возрож­дении, о курице в супе Генриха IV и даже на ушко может шепнуть: «Хорошо бы жизнь была так орга­ни­зо­вана, чтобы каждому доста­ва­лось по потреб­но­стям».

Однако такие, как Быст­рицын, рабо­тают среди многих прочих, препят­ству­ющих любым начи­на­ниям, поскольку дело государ­ственных чинов­ников не мудр­ство­вать лукаво, не смущать умов, не сози­дать, а следить за цело­стью создан­ного, защи­щать то, что уже сделано, например гласные суды и земства. Для адми­ни­стра­тив­ного твор­че­ства сейчас нет арены, но что же делать помпа­дурам, обла­да­ющим живой энер­гией, её необ­хо­димо куда-нибудь поме­стить!

Во вставной новелле-утопии «Един­ственный» автор пред­став­ляет еще одного «симпа­тич­ного» помпа­дура, «самого просто­душ­ного в мире». Как философ от адми­ни­страции он убежден, что лучшая адми­ни­страция — это отсут­ствие таковой. Чинов­ники строчат бумаги, а он не желает их подпи­сы­вать: «Зачем-с?» В городе должны быть только празд­ничные дни, тогда не может быть никаких экзе­куций, рево­люций, бунтов: началь­ники бездей­ствуют.

Самой большой труд­но­стью для этого помпа­дура стано­вится выбор помпа­дурши, ибо по этому поводу ни уставов, ни регла­ментов не суще­ствует. Негласно вроде требу­ется, чтобы женщина была высо­ко­по­став­ленная дама, но у началь­ника вкус к мещанкам. После недолгих поисков он находит бело­телую вдову у дверей кабака. Довольно долго ему потом пришлось объяс­нять квар­тальным, что нельзя помпа­дура подсте­ре­гать по ночам.

В городе в течение десяти лет прав­ления не случи­лось ни одного восстания, ни одного воров­ства. Обыва­тели отъелись, квар­тальные тоже, пред­во­ди­тель просто зады­хался от жира, помпа­дурша та и вовсе стала поперек себя шире. Помпадур торже­ствовал, началь­ство о нем не вспо­ми­нало. А в родном городе у всех на уме было только одно: «заживо поста­вить ему мону­мент».

В заклю­чении книги автор приводит мнения знатных иностранцев о помпа­дурах. Преоб­ла­дает суждение о суще­ство­вании в России особого сословия — помпа­дуров, «нару­ша­ющих обще­ственную тишину и сеящих раздоры» (австрий­ский серб Глупчич-Ядрилич). А «Ямуцки прынц, слова кото­рого запи­саны его воспи­та­телем Хабибулой, ему возра­жает: «Ай-ай, хорошо здесь в России: народ нет, помпадур-есть-чисто! Айда домой риформа делать! Домой езжал, риформа начинал. Народ гонял, помпадур сажал; риформа кончал».

Этой фразой записки о помпа­дурах закан­чи­ва­ются.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.747 ms