Дневник провинциала в Петербурге

Краткое содержание рассказа
Читается за 13 минут(ы)

Дневник? Да нет! Скорей, записки, заметки, воспо­ми­нания — верней, физио­логия (забытый жанр, в котором белле­три­стика соче­та­ется с публи­ци­стикой, социо­ло­гией, психо­ло­гией, чтобы полней, да и доступней описать некий соци­альный срез). И вот герой уже едет в поезде, мчащем его из россий­ской провинции в россий­скую столицу, вагон полон таких же, как и он, провин­ци­алов, и сетует провин­циал, что нигде от провинции не укрыться (даже на постой губерния устра­и­ва­ется в одну и ту же гости­ницу), размыш­ляет, кой черт его дернул пере­ко­че­вать в Петер­бург, ибо ни концессий на стро­и­тель­ство железных дорог, ни прочих неот­ложных дел нет у него и в помине.

Однако среда, как известно, заса­сы­вает: все бегают по мини­стер­ствам и ведом­ствам, и герой начи­нает бегать если не туда же, так хоть в устричную залу к Елисееву, на эту свое­об­разную биржу, где мель­кают кадыки, затылки, фуражки с крас­ными околы­шами и кокар­дами, какие-то олив­ковые личности — не то греки, не то евреи, не то армяне, — анем­по­дисты тимо­феичи, вершащие суд да дело за коньяком, балыком, водочкой. Круго­ворот сует­ливо-дело­вого безделья заса­сы­вает: все стре­мятся в театр погла­зеть на заезжую актриску Шнейдер — и наш туда же... Жуируют, пусто­словят, а все угне­тает мысль, будто есть еще нечто, что необ­хо­димо бы запо­лу­чить, но в чем состоит это нечто — вот этого-то именно герой сфор­му­ли­ро­вать и не может. Невольно он припо­ми­нает своего дедушку Матвея Иваныча, который и жизнью жуировал — полицию наго­лову разбивал, посуду в трак­тирах колотил, — и в мизан­тропию не вдарялся. Правда, внук доду­мы­ва­ется до того, что тоскует он, потому как не над кем и не над чем повласт­во­вать, хоть и жаль ему не крепост­ного права, а того, что, несмотря на его упразд­нение, оно еше живет в сердцах наших.

Прия­тель провин­циала Прокоп не дает ему рассла­биться: протас­ки­вает беднягу по всем кругам и обще­ствам, где проекты пишут (нынче прожекты эти в моде, все их пишут — один о сокра­щении, другой о расши­рении, иной о расстре­лянии, сякой о расто­чении, ведь всякому-то пирожка хочется). «Народ без религии — все равно что тело без души <...> Земле­делие уничто­жено, промыш­лен­ность чуть-чуть дышит, в торговле застой <...> И чего цеере­мо­ниться с этой паскудной лите­ра­турой? <...> Скажите, куда мы идем?» — демо­кра­ти­че­ские круги чрез­вы­чайно озабо­чены судьбою родины. Что же каса­ется расстре­ляния, то небес­по­лезно подверг­нуть оному ниже­сле­ду­ющих лиц: всех несо­глас­но­мыс­ляших; всех, в пове­дении коих заме­ча­ется отсут­ствие чисто­сер­дечия; всех огор­ча­ющих угрюмым очер­та­нием лица сердца благо­на­ме­ренных обыва­телей; зубо­скалов и газет­чиков — и только. С раута на раут, от одного обще­ства либе­рально-испу­ганных людей к другому, пока провин­циал с Прокопом не напи­ва­ются до чертиков и ночуют, милости ради, на квар­тире помощ­ника участ­ко­вого надзи­ра­теля. Нет, видно, без дедуш­киной морали никуда не деться: только одно сред­ство огра­дить свою жизнь от непри­ятных элементов, — откинув сомнения, снова начать бить по зубам. И в оцепе­нении герой заду­мы­ва­ется: неужели и в новейшие прогрес­сивные времена на смену уничто­жи­тельно-консер­ватив-ной партии грядет из мрака партия, которую уже придется назвать науни­что­жа­тель­нейше-консер­ва­тив­нейшею?

Итак, начи­тав­шись проектов, преиму­ще­ственно сочи­нения Прокопа (о необ­хо­ди­мости децен­тра­ли­зации, о необ­хо­ди­мости оглу­шения в смысле времен­ного усып­ления чувств, о пере­фор­ми­ро­вании де сиянс академии), провин­циал впадает в состо­яние каких-то особенно тревожных и провид­че­ских снови­дений. Ему снится, что он одиноко умирает в мебли­ро­ванных комнатах, нажив на откуп­щи­че­стве миллион рублей. И тут автор описы­вает, как душа покой­ного наблю­дает за разграб­ле­нием нажи­того. Все, что мог, — от ценных бумаг до бати­стовых платков — стащил зака­дычный друг Прокоп. А в родовой усадьбе при деревне Проплё­ванной сест­рицы Машенька и Дашенька, племян­ницы Фофочка и Лёлечка, елей­ными голо­сами поминая покой­ника, думают, как бы пере­тя­нуть друг у друга куски наслед­ства.

Промельк­нули годы — и вот уже поста­ревший Прокоп живет под гнетом шанта­жиста Гаврюшки, бывшего номер­ного, который видел, как барин в чужое добро руку запу­стил. Приез­жает адвокат, зачи­на­ется дело, страж закона пыта­ется урвать с Прокопа свои законные, и только из-за несго­вор­чи­вости обоих все доходит до суда. Прокоп выиг­ры­вает свое дело, поскольку резон россий­ских засе­да­телей — свое да упус­кать! этак и по миру скоро пойдешь! После такого снови­дения герою хочется лишь одного — бежать! Да куда? Из провинции в столицу уже бежал, не обратно же возвра­щаться...

Провин­циал устрем­ля­ется к своему старин­ному прия­телю Менандру Пере­лест­нову, который еще в универ­си­тете написал сочи­нение «Гомер, человек и граж­данин», перевел стра­ницу из какого-то учеб­ника и, за оскуд­не­нием, стал либе­ралом и публи­ци­стом при ежедневном лите­ра­турно-научно-публи­ци­сти­че­ском издании «Старейшая Всерос­сий­ская Пенко­сни­ма­тель­ница». Вообще-то нашего героя нельзя назвать чуждым лите­ра­тур­ному труду: экзем­пляр юноше­ской пове­стушки «Маланья», из крестьян­ской жизни, отлично пере­пи­санный и вели­ко­лепно пере­пле­тенный, и доднесь хранится у провин­циала. Друзья сошлись на том, что нынче легко дышится, светло живется, а главное — Пере­лестнов обещает ввести това­рища в почти тайный «Союз Пенко­сни­ма­телей». Герой знако­мится с Уставом Союза, учре­жден­ного за отсут­ствием насто­я­щего дела и в видах безобид­ного препро­вож­дения времени, а вскоре и с самими его членами, в основном журна­ли­стами, сотруд­ни­ками различных изданий, вроде «Истин­ного Россий­ского Пенко­сни­ма­теля», «Зеркала Пенко­сни­ма­теля»,

«Обще­рос­сий­ской Пенко­сни­ма­тельной Срам­ницы», где, кажется, под разными псев­до­ни­мами один и тот же человек поле­ми­зи­рует сам с собой. А так... кто из этих пенко­сни­ма­телей зани­ма­ется родо­словной Чурилки; кто дока­зы­вает, будто сюжет «Чижика-пыжика» заим­ствован; кто деятельно рабо­тает на поддер­жание «упразд­нения». Словом, неком­пе­тент­ность пенко­сни­ма­телей в вопросах жизни не подлежит сомнению; только в лите­ра­туре, нахо­дя­щейся в состо­янии омерт­вения, они могут выда­вать свой детский лепет за ответы на вопросы жизни и даже кому-то импо­ни­ро­вать. При этом лите­ра­тура уныло бредет по заглохшей колее и бессвязно бормочет о том, что первым попа­дает под руку. Писа­телю не хочется писать, чита­телю — читать противно. И рад бежать, да некуда...

Однако глав­нейшим собы­тием для провин­циала, после погру­жения в мир пенко­сни­ма­телей, стала мисти­фи­кация VIII между­на­родною стати­сти­че­ского конгресса, на который слета­ются заат­лан­ти­че­ские друзья, дутые иностранцы; легко­верные же русские деле­гаты, среди которых Кирсанов, Берсенев, Рудин, Лаврецкий, Волохов, их кормят-поят, устра­и­вают экскурсии, соби­ра­ются пока­зать Москву и Троице-Сергиеву лавру. Между тем на рабочих засе­да­ниях выяс­ня­ется, по каким статьям и рубрикам в России вообще возможно прово­дить стати­сти­че­ские иссле­до­вания. Наконец, любовь россиян поот­кро­вен­ни­чать с иностран­цами, поли­бе­раль­ни­чать перед евро­пей­цами приводит к, каза­лось бы, неиз­беж­ному завер­шению: весь конгресс оказался ловушкой, чтобы выяс­нить поли­ти­че­ские взгляды и степень лояль­ности господ россий­ских деле­гатов. Их пере­пи­сы­вают и обязы­вают являться на допросы в некое потайное место. Теперь смель­чаки и фрон­деры готовы друг друга зало­жить, да и сам себя каждый разоб­ла­чает, лишь бы выка­зать свою благо­на­деж­ность и отма­заться от соуча­стия уж Бог знает в чем. Конча­ется все обычным свин­ством: у подслед­ственных вымо­гают хоть сколько-нибудь денег, обещая тотчас прекра­тить дело. Вздох всеоб­щего облег­чения... Впрочем, по много­чис­ленным ляпам и оговоркам давно пора было бы дога­даться, что это глупо-грубый розыгрыш с целью пожи­виться.

Оробевший провин­циал сидит дома и с великой тоски начи­нает стро­чить статейки; так свободная печать обога­ща­ется нетлен­ками на темы: оспо­при­ви­вание; кто была Тибул­лова Делия? геморрой — русская ли болезнь? нравы и обычаи летучих мышей; цере­мо­ниал погре­бения вели­кого князя Трувора — и длинный ряд других с тонкими наме­ками на текущую совре­мен­ность. И снова, как нава­ждение, надви­га­ется на провин­циала сонная греза о миллионе, о собственной смерти, о суде над прово­ро­вав­шимся Прокопом, чье дело, по касса­ци­он­ному поста­нов­лению, решают разби­рать пооче­редно во всех городах Россий­ской империи. И снова непри­ка­янная душа летает над окаянной землею, над всеми горо­дами, в алфа­витном порядке, наблюдая повсе­местно триумф поре­фор­мен­ного право­судия и вальяжную изво­рот­ли­вость Прокопа, радуясь неумол­ка­е­мому звону коло­колов, под который легко пишутся проекты, а рефор­ма­тор­ские затеи счаст­ливым образом соче­та­ются с запахом сивухи и благо­склонным отно­ше­нием к жуль­ни­че­ству. Сестриц же наве­шает в Проплё­ванной молодой адвокат Алек­сандр Хлестаков, сын того самого Ивана Алек­сан­дро­вича. Он пере­ку­пает право на все наслед­ство за пять тысяч налич­ными. Душа провин­циала пере­но­сится в Петер­бург. Алек­сандр Иванович обду­мы­вает, где найти совер­шенно досто­верных лжесви­де­телей, чтобы зава­лить Прокопа? Лжесви­де­телей находят, да только тех, которых подсунул сам Прокоп, чтобы надуть новых родствен­ников провин­циала. Его душа снова пере­но­сится в самый конец XIX в. Прокоп все еще судится, с триумфом выиграв в ста двадцати пяти городах, раздав на то почти весь укра­денный миллион. Между тем прогрес­сивные пере­мены в царстве-госу­дар­стве необы­чайные: вместо паспортов введены маленькие карточки; разде­ления на военных и стат­ских не суще­ствует; руга­тель­ства, состав­лявшие красу поле­мики 70-х гг., упразд­нены, хотя лите­ра­тура совер­шенно свободна... Пробуж­да­ется герой в... боль­нице для умали­шенных. Как туда попал, не помнит и не ведает. Одно утешение — там же сидят оба адво­ката Прокопа и Менандр. Тем и завер­ша­ется год, прове­денный провин­ци­алом в Петер­бурге.

В желтом доме, на досуге, герой подводит итоги всему увиден­ному-услы­шан­ному, а главным образом, разби­рает, кто же такие эти «новые люди», которых он познал в столице. Тут до него доходит, что «новые люди» принад­лежат к тому виду млеко­пи­та­ющих, у которых по штату никаких добро­де­телей не пола­га­ется. Люди же, мнящие себя руко­во­ди­те­лями, никак повлиять на общее направ­ление жизни не в силах по одному тому, что, нахо­дясь в лагере духовной нищеты, они порочны. От сред­него чело­века тоже ждать нечего, ибо он — пред­ста­ви­тель мало­чув­стви­тельной к обще­ственным инте­ресам массы, которая готова даром отдать свои права перво­род­ства, но ни за что не посту­питься ни одной ложкой своей чече­вичной похлебки. И винит себя провин­циал как ново­яв­ленный либерал, что на новые формы старых безоб­разий все кричал: шибче! наяривай!

Итак, одним из итогов днев­ника провин­циала стано­вится осознание жизненной пустоты и невоз­мож­ности куда-нибудь приткнуться, где-нибудь сыграть деятельную роль. И напрасно провин­ци­альная интел­ли­генция валом валит в Петер­бург с мыслью: не полегче ли будет? не удастся ли прима­заться к краешку какой-нибудь концессии, потом сбыть свое учре­ди­тельное право, а там — за границу, на мине­ральные воды...

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 4.031 ms