Неуемный бубен

Краткое содержание рассказа
Читается за 7 минут(ы)

Дико­винный человек Иван Семе­нович Стра­ти­латов. Молодым начал свою судей­скую службу в длинной, низкой, закоп­ченной канце­лярии уголов­ного отде­ления. И вот уже минуло сорок лет, и много с тех пор смени­лось секре­тарей, а он все сидит за большим столом у окна — в дымчатых очках, плешь во всю голову — и пере­пи­сы­вает бумаги. Живет Иван Семе­нович на квар­тире в доме дьяка Прокопия. Служит ему Агапевна, безро­потно, верою и правдою. Да — старая, за что ни возь­мется, все из рук валится, и храпит как фельд­фе­бель, и по всем углам, у печки, за шкапом, черствые хлебные корки сложены, — копит зачем-то. Согнал бы Стра­ти­латов Агапевну, но все-таки и пред­ста­вить себе не может, как бы расстался он со старухою: прижи­лась Агапевна в дому, Агапевну все углы знают.

Был когда-то и женат Стра­ти­латов. Глафира Ника­но­ровна — женщина тихая, кроткая. И все бы ничего. Да назна­чили об эту пору в суд нового следо­ва­теля: молодой, игривый, и фамилия та же: Стра­ти­латов. Раз на именинах у Артемия, старого Покров­ского дьякона, среди всяких шуток послы­ша­лось Ивану Семе­но­вичу что-то в пьяном углу, да о Глафире Ника­но­ровне: «Эх, чего зря гово­ришь, по уши вреза­лась она в Стра­ти­ла­това». Выронил Иван Семе­нович вилку: пред­ста­вился верт­лявый следо­ва­тель. Вылез он из-за стола, без шапки — домой. Ворвался бешеный и с порога: «Вон, вон из моего дому!» В тот же год и следо­ва­теля куда-то пере­вели, да и Глафира Ника­но­ровна у своей матери жить оста­лась, тихая, кроткая. Одному оста­ваться в доме невоз­можно: и скучно, и за домом присмотр нужен. Тут-то и опре­де­ли­лась к Ивану Семе­но­вичу Агапевна.

В суд Стра­ти­латов приходит первый. С утра лучше не беспо­коить его: в двена­дцать секре­тарь потре­бует испол­нений по преды­ду­щему дню. Как огня боится Иван Семе­нович секре­таря Лыкова, хоть носом и чует: пускай Лыков — законник, акку­ратен как немец, а все-таки — шушера, рево­лю­ци­онер. И только секре­тарь уедет с докладом, Стра­ти­латов стано­вится неис­тощим: всякие приклю­чения, всякие похож­дения исто­ри­че­ские жарит он на память, пере­сыпая анек­дот­цами, шутками, и все горячее, забо­ри­стее, словно в бубен бьет. В канце­лярии — кто хохочет, кто сопит, кто взвиз­ги­вает: «Неуемный бубен!»

Впрочем, средь судей­ских чинов­ников один Борис Серге­евич Зимарев — помощник секре­таря и непо­сред­ственный начальник Стра­ти­ла­това — за умение свое точно и верно опре­де­лить древ­ности, коих Иван Семе­нович большой люби­тель, снискал у него искреннее уважение и даже дружбу.

Были и другие друзья у Ивана Семе­но­вича, да все люди оказы­ва­лись сомни­тельные. Прихо­дили будто пение его слушать, Стра­ти­латов ведь и на гитаре мастер, — один художник из Петер­бурга и жить остался, да и регент Ягодов не за просто так. Чудом Иван Семе­нович от них отде­лался. Теперь же — только для Зима­рева Бориса Серге­е­вича после чаю поет-играет.

Однажды летом на именинах у Артемия, старого Покров­ского дьякона, увидел Стра­ти­латов его племян­ницу-сиротку Надежду, такую тоненькую, беленькую, — и пере­пол­ни­лось его есте­ство. И лето, и осень, и всю зиму ухаживал. И спать пере­стал, все воро­ча­ется. Знакомая вмеша­лась. Угово­рила моло­денькую. Тут-то и погнал Стра­ти­латов Агапевну со двора.

Скоро уж все знали, что есть у Стра­ти­ла­това Надежда и что живут они как в насто­ящем браке. Сходи­лись чинов­ники из всех отде­лений суда — поздра­вить, похи­хи­кать да и просто глазком взгля­нуть. Стра­ти­латов и отшу­чи­вался, и дулся, а потом вышел из себя:Надежду на место Агапевны взял, не более того. Подняли его на смех, ведь улики налицо! Да тут еще случай...

За поздней обедней к Всех­свят­ской церкви народ стека­ется дурочку Матрену послу­шать. Расска­зы­вает она как дети — радостно, запы­хав­шись — из житий и Еван­гелия. А при Стра­ти­ла­тове — как раз возвра­щался он от поздней обедни — нескромный сон расска­зала. Захо­хотал народ, во всю мочь гоготал дьякон Прокопий, Иван Семе­нович выру­гался, плюнул — и прочь. А дьякон со смехом: «А твоя Надерка шлюха гулящая!» — «А вот я тебя, дьякон, застрелю». Иван Семе­нович быстро зашмыгал к дому и тут же — обратно, с большим грузин­ским писто­летом, укра­шенным тонкою резьбою. Все притихло. Иван Семе­нович целится, кажется, вот-вот спустит курок. Дьякон вдруг задрожал, высунул язык и словно на пере­битых ногах пошел прочь. А на следу­ющий день съехал Стра­ти­латов, в угоду Надежде покинул дьякон­ский дом, пере­брался на новую квар­тиру к соседу Тарак­тееву.

Тут разго­ворам и насмешкам конца бы не было, да умы от него отво­ротил полиц­мей­стер Жига­нов­ский. Решил монашек женского Зача­тьев­ского на чистую воду вывести. Сел в корзину как кавалер — их по ночам монашки к себе на окна поды­мали. Да как глянули они в корзинку — со страха и выпу­стили веревку, и убился Жига­нов­ский до смерти. А тут еще: чиновник на спор трид­цать девять чашек чаю выпил, взялся за соро­ковую, глаза выпучил, да вдруг как хлынет вода из ушей, изо рта, из носа — и помер. И еще среди бела дня гимна­зистка Вербова, исполняя приговор мест­ного рево­лю­ци­он­ного коми­тета, застре­лила по ошибке вместо губер­на­тора отстав­ного полков­ника Ауриц­кого. В ту же ночь арестован был и секре­тарь Лыков. Стра­ти­латов торже­ствовал: ведь давно знал, что непод­купный и неуклонный Лыков, державший голову повыше самого проку­рора, — рево­лю­ци­онер.

И в канце­лярии Лыков не сходил с языка. За разго­во­рами и не заме­тили, что в один прекрасный день Иван Семе­нович не явился в канце­лярию. Хвати­лись только через три дня. Зимарев отыскал Агапевну. После изгнания своего приюти­лась старая непо­да­леку от Ивана Семе­но­вича, чувство­вала: быть беде! И впрямь, совратил полю­бовник, Емельян Прокудин, Надежду, ушла она с ним, да и полный воз добра наха­пали. Ухватил Прокудин и укладку с серебром. Стра­ти­латов — не отдает, ну тот его и «дерзнул».

В боль­нице Стра­ти­латов все жало­вался: «Кабы не болен, прямо бы в суд пошел». Сам забин­то­ванный, на койке лежит — ни повер­нуться, ни руку поднять. Расска­зы­вали, мучился перед смертью, томился. А ушел без наслед­ников. Вещи назна­чили к распро­даже. И пока жила при них Агапевна. Совсем поло­умной стала старуха: приляжет ночью на лежанку, а не лежится, все ей слышится, будто Иван Семе­нович кличет: «Агапевна?» — «Я, батюшка».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.739 ms