Крестовые сестры

Краткое содержание рассказа
Читается за 11 минут(ы)

Петр Алек­се­евич Мара­кулин сослу­живцев своих весе­льем и безза­бот­но­стью заражал. Сам — узко­грудый, усы ниточкою, лет уже трид­цати, но чувствовал себя чуть ли не двена­дца­ти­летним. Славился Мара­кулин почерком, отчеты выводил букву за буквой: строчит ровно, точно бисером нижет, и не раз пере­пишет, зато после — хоть на выставку неси. И знал Мара­кулин радость: бежит другой раз поутру на службу, и вдруг пере­полнит грудь и станет необык­но­венно.

Враз все пере­ме­ни­лось. Ждал к Пасхе Мара­кулин повы­шения и награду — а вместо того его со службы выгнали. Пять лет заве­довал Петр Алек­се­евич талон­ными книж­ками, и все было в исправ­ности, а затеяли дирек­тора перед празд­ником прове­рять — что-то не сходится. Гово­рили потом — кассир, прия­тель Мара­ку­лина, «подчислил». Пытался дока­зать Петр Алек­се­евич, что какая-то тут ошибка, — не слушали. И понял тогда Мара­кулин: «Человек чело­веку бревно».

Прогулял лето без дела, поза­ложил вещи, порас­продал, сам пооб­дер­гался. И с квар­тиры пришлось съехать. Посе­лился Петр Алек­се­евич в Бурковом доме, напротив Обухов­ской боль­ницы, где бродят люди в боль­ничных халатах и мель­кает красный крест белых сестер, С парад­ного конца дома живут богатые: и хозяин Бурков, бывший губер­натор, и присяжный пове­ренный, и доктор меди­цины, и гене­ральша Холмо­го­рова — «вошь», процентов одних ей до смерти хватит. С черного — квар­тиры маленькие. Тут и сапож­ники, и портные, пекаря, банщики, парик­махеры и кого еще только нет. Здесь и квар­тира хозяйки Мара­ку­лина, Адонии Ивой­ловны. Она — вдова, богатая, любит блаженных и юродивых. Летом на бого­молье уезжает, оставляя квар­тиру на Акумовну, кухарку. По двору любят Акумовну: Акумовна на том свете была, ходила по мукам — боже­ственная! Из дома она — почти никуда, и все хочется ей на воздух.

Соседи у Мара­ку­лина — братья Дамас­кины: Василий Алек­сан­дрович, клоун, и Сергей Алек­сан­дрович, что в театре танцует, ходит — земли не каса­ется. А еще ближе — две Веры. Вера Нико­ла­евна Клика­чева, с Надеж­дин­ских курсов, блед­ненькая, тоненькая, массажем зара­ба­ты­вает, хочет на атте­стат зрелости гото­виться, чтобы посту­пить в меди­цин­ский институт, а учиться трудно до слез, и ночью воет Вера, словно петлей сдав­ленная. Верочка, Вера Ивановна Вехо­рева, — ученица Теат­раль­ного училища. Верочка нрави­лась Мара­ку­лину. Танце­вала хорошо, читала с голосом. Но пора­жала её занос­чи­вость, гово­рила, что она великая актриса, кричала: «Я покажу, кто я, всему миру». И чувствовал Мара­кулин, это она завод­чику Вакуеву пока­зать хочет: содержал год, а надоела — отправил в Петер­бург, учиться на трид­цать рублей в месяц. Ночью билась Верочка головой о стену. И Мара­кулин слушал в исступ­лении и всякую «вошь» проклинал.

На лето все разъ­е­ха­лись, а осенью — не верну­лась Верочка. После видели её на буль­варе, с разными мужчи­нами. На её месте посе­ли­лась Анна Степа­новна, учитель­ница гимназии, — мужем обобранная, обиженная, брошенная. Осенью туго всем пришлось. Клоун Василий Алек­сан­дрович упал с трапеции, ноги повредил, Анне Степа­новне жало­ванье оття­ги­вали, у Мара­ку­лина — работа кончи­лась. И вдруг — вызов ему из Москвы, от Павла Плот­ни­кова. Сам-то Мара­кулин москов­ский. Ехал — вспо­минал.

В те далекие годы Петр много возился с Пашей, и Плот­ников его слушался как стар­шего. И позже, когда взрослый Плот­ников пил и готов был выки­нуть все что угодно, только Петр Алек­се­евич мог унять безудерж­ного прия­теля. Подумал Мара­кулин и о матери, Евгении Алек­сан­дровне: на могилу надо сходить. Вспомнил её в гробу, — ему было тогда десять лет, виден был её крест на восковом лбу из-под белого венчика.

Отец Жени служил фабричным доктором у отца Плот­ни­кова, часто брал её с собою. Насмот­ре­лась Женя на фабричную жизнь, душа пере­бо­лела. Взялась помо­гать моло­дому технику Цыга­нову, что для фабричных чтения устра­ивал, книжки подби­рала. Раз, когда все сделала, зато­ро­пи­лась домой. Да Цыганов вдруг бросился на нее и повалил на пол. Дома ничего не сказала, ужас и стыд мучили. Себя во всем винила: Цыганов «просто ослеп». И всякий раз, когда прихо­дила к нему помочь, — повто­рялся тот вечер. И молила его поща­дить, не трогать, но он не хотел слышать. Через год исчез Цыганов с фабрики, вздох­нула было Женя, да тут точь-в-точь произошло то же самое и в другой раз, только с братом её, юнкером. И его молила, но и он не хотел слышать. А когда через год брат из Москвы уехал — молодой доктор, помощник отца, заменил брата. И три года она молчала. И себя винила. Отец, глядя на нее, трево­жился: не пере­уто­ми­лась ли? Уговорил поехать в деревню. И там в Большой пост на Страстной неделе во вторник ушла она в лес и моли­лась три дня и три ночи со всею жгуче­стью ужаса, стыда и муки. А в Великую пятницу появи­лась в церкви, совсем нагая, с бритвою в руке. И когда понесли плаща­ницу, стала себя резать, полагая кресты на лбу, на плечах, на руках, на груди. И кровь её лилась на плаща­ницу.

С год проле­жала в боль­нице, чуть заметный шрамик остался на лбу, да и то под воло­сами не видно. И когда знакомый отца, бухгалтер Мара­кулин Алексей Иванович, объяс­нился ей — реши­лась, расска­зала все без утайки. Он слушал кротко и плакал, — любил её. А сын помнил лишь: мать была странная.

Всю ночь не заснул Мара­кулин, лишь раз забылся на минуту, и приснился ему сон, будто Плот­ников угова­ри­вает: лучше жить без головы, и режет ему шею бритвой. А приехал — горячка у Плот­ни­кова: «головы нет, рот на спине, и глаза на плечах. Он — улей». А не то — король запо­ляр­ного госу­дар­ства, управ­ляет всем земным шаром, хочет — влево вращает, хочет — вправо, то оста­новит, то пустит. Вдруг — после месяч­ного запоя — узнал Плот­ников Мара­ку­лина: «Петруша, хвост-прохвост...» — и, шатнув­шись к дивану, зава­лился спать на двое суток. А мать — плачет и благо­дарит: «Исцелил его, батюшка!»

Когда очнулся Павел, потащил Мара­ку­лина в трактир, там за столиком признался: «Я в тебя, Петруша, как в Бога верую, не зала­дится в делах — имя твое назову, — смот­ришь, опять все по-старому». И таскал за собой, потом — на вокзал проводил. Уже в вагоне вспомнил Мара­кулин: так и не успел на могиле матери побы­вать. И какая-то тоска хлынула на него...

Неве­село квар­ти­ранты встре­тили Пасху. Василий Алек­сан­дрович выпи­сался из боль­ницы, ходил с трудом, будто без пяток. Вере Нико­ла­евне не до атте­стата — доктор посо­ве­товал куда-то в Абастуман отправ­ляться: с легкими неладно. Анна Степа­новна с ног вали­лась, ждала уволь­нения и все улыба­лась своею больной страшной улыбкой. И когда Сергей Алек­сан­дрович с театром условие заключил о поездке за границу, других стад звать: «Россия зады­ха­ется среди всяких Бурковых. Всем за границу надо, хоть на неделю». — «А на какие мы деньги поедем?» — улыба­лась Анна Степа­новна. «Я достану денег, — сказал Мара­кулин, вспомнив о Плот­ни­кове, — тысячу рублей достану!» И все пове­рили. И головы закру­жи­лись. Там, в Париже, найдут они все себе место на земле, работу, атте­стат зрелости, поте­рянную радость. «Верочку бы отыс­кать», — схва­тился вдруг Мара­кулин: сдела­ется она в Париже великою актрисой, и мир сойдет на нее.

По вечерам Акумовна гадала, и выхо­дила всем большая пере­мена. «А не взять ли нам и Акумовну?» — подми­гивал Сергей Алек­сан­дрович. «Что ж, и поеду, воздухом подышу!»

И пришел наконец ответ от Плот­ни­кова: через банк перевел Мара­ку­лину двадцать пять рублей. И уехал Сергей Алек­сан­дрович с театром за границу, а Веру Нико­ла­евну и Анну Степа­новну уговорил посе­литься с Васи­лием Алек­сан­дро­вичем в Финляндии, в Тур-Киля, — за ним уход нужен. С утра до вечера ходил Мара­кулин по Петер­бургу из конца в конец, как мышь в мыше­ловке. И ночью присни­лась ему курносая, зубатая, голая: «В субботу, — стучит зубами, смеется, — мать будет в белом!» В тоске смер­тельной проснулся Мара­кулин. Была пятница. И поле­денел весь от мысли: срок ему — суббота. И не хотел верить сну, и верил, и, веря, сам себя приго­ва­ривал к смерти. И почув­ствовал Мара­кулин, что не вынесет, не дождется субботы, и в тоске смер­тельной с утра, бродя по улицам, только и ждал ночи: увидать Верочку, все расска­зать ей и проститься. Беда его водила, метала с улицы на улицу, путала, — это судьба, от которой не уйти. И ночь мотался — пытался Верочку отыс­кать. И суббота насту­пила и уж подхо­дила к концу, час близился. И пошел Мара­кулин к себе: может, сон иное значит, что ж у Акумовны он не спросил?

Долго звонил и вошел уж с черного хода. Дверь в кухню оказа­лась неза­пертой. Акумовна сидела в белом платке. «Мать будет в белом!» — вспомнил Мара­кулин и застонал.

Вско­чила Акумовна и расска­зала, как полезла утром на чердак, белье там висело, да кто-то и запер. Вылезла на крышу, чуть не соскольз­нула, кричать пыта­ется — голоса нет. Хотела уж по желобу спус­каться, да дворник увидел: «Не лазь, — кричит, — отопру!»

Мара­кулин свое рассказал. «Что этот сон озна­чает, Акумовна?» Молчит старуха. Часы на кухне захри­пели, отсту­кали двена­дцать часов. «Акумовна? — спросил Мара­кулин. — Воскре­сенье настало?» — «Воскре­сенье, спите спокойно». И, выждав, пока Акумовна угомо­нится, взял Мара­кулин подушку и, как делают летние бурков­ские жильцы, положив её на подоконник, пере­ве­сился на волю. И вдруг увидел на мусоре и кирпичах вдоль шкап­чиков-ларьков зеленые березки, почув­ствовал, как медленно подсту­пает, нака­ты­ва­ется прежняя его поте­рянная радость. И, не удер­жав­шись, с подушкой полетел с подокон­ника вниз. «Времена созрели, — услышал он как со дна колодца, — нака­зание близко. Лежи, болотная голова». Мара­кулин лежал в крови с разбитым черепом на Бурковом дворе.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 11.492 ms