Повесть непогашенной луны

Краткое содержание рассказа
Читается за 7 минут(ы)

В преди­словии автор подчер­ки­вает, что поводом для напи­сания этого произ­ве­дения была не смерть М. В. Фрунзе, как многие думают, а просто желание пораз­мыш­лять. Чита­телям не надо искать в повести подлинных фактов и живых лиц.

Ранним утром в салон-вагоне экстрен­ного поезда коман­дарм Гаврилов, ведавший побе­дами и смертью, «порохом, дымом, лома­ными костями, рваным мясом», прини­мает рапорты трех штаби­стов, позволяя им стоять вольно. На вопрос: «Как ваше здоровье?» — он просто отве­чает: «Вот был на Кавказе, лечился. Теперь попра­вился. Теперь здоров». Офици­альные лица временно его остав­ляют, и он может побол­тать со своим старым другом Поповым, кото­рого с трудом пускают в роскошный, пришедший с юга вагон. Утренние газеты, кото­рыми, несмотря на ранний час, уже торгуют на улице, бодро сооб­щают, что коман­дарм Гаврилов временно оставил свои войска, чтобы проопе­ри­ро­вать язву желудка. «Здоровье това­рища Гаври­лова внушает опасения, но профес­сора руча­ются за благо­при­ятный исход операции».

Пере­до­вица круп­нейшей газеты сооб­щила также, что твердая валюта может суще­ство­вать тогда, когда вся хозяй­ственная жизнь будет построена на твердом расчете, на твердой эконо­ми­че­ской базе. Один из заго­ловков гласил: «Борьба Китая против импе­ри­а­ли­стов», в подвале выде­ля­лась большая статья под назва­нием: «Вопрос о рево­лю­ци­онном насилии», а затем шли две стра­ницы объяв­лений и, конечно, репер­туар театров, варьете, открытых сцен и кино.

В «доме номер первый» коман­дарм встре­ча­ется с «негор­бя­щимся чело­веком», который разговор об операции со здоровым Гаври­ловым начал со слов: «Не нам с тобой гово­рить о жернове рево­люции, исто­ри­че­ское колесо — к сожа­лению, я полагаю, в очень большой мере движется смертью и кровью — особенно колесо рево­люции. Не мне тебе гово­рить о смерти и крови».

И вот по воле «негор­бя­ще­гося чело­века» Гаврилов попа­дает на конси­лиум хирургов, почти не зада­ющих вопросов и не осмат­ри­ва­ющих его. Однако это не мешает им соста­вить мнение «на листке желтой, плохо оборванной, без линеек бумаги из древес­ного теста, которая, по справкам спецов и инже­неров, должна истлеть в семь лет». Конси­лиум пред­ложил проопе­ри­ро­вать боль­ного профес­сору Анатолию Кузь­мичу Лозов­скому, асси­сти­ро­вать согла­сился Павел Иванович Кокосов.

После операции всем стано­вится ясно, что ни один из специ­а­ли­стов, в сущности, не находил нужным делать операцию, но на конси­лиуме все промол­чали. Те, кому непо­сред­ственно пред­стояло взяться за дело, правда, обме­ня­лись репли­ками вроде: «Операцию, конечно, можно и не делать... Но ведь операция безопасная...»

Вечером после конси­лиума над городом подни­ма­ется «никому не нужная испу­ганная луна», «белая луна в синих облаках и черных провалах неба». Коман­дарм Гаврилов заез­жает в гости­ницу к своему другу Попову и долго бесе­дует с ним о жизни. Жена Попова ушла «из-за шелковых чулок, из-за духов», бросив его с маленькой дочерью. В ответ на признания друга коман­дарм рассказал о своей «поста­ревшей, но един­ственной на всю жизнь подруге». Перед сном у себя в салон-вагоне он читает «Детство и отро­че­ство» Толстого, а потом пишет несколько писем и кладет их в конверт, закле­и­вает и надпи­сы­вает: «Вскрыть после моей смерти». Утром, перед тем как отпра­виться в боль­ницу, Гаврилов прика­зы­вает подать себе гоночный авто­мо­биль, на котором долго мчит, «разрывая простран­ство, минуя туманы, время, деревни». С вершины холма он огля­ды­вает «город в отсветах мутных огней», город кажется ему «несчастным».

До сцены «операции» Б. Пильняк вводит чита­теля в квар­тиры профес­соров Коко­сова и Лозов­ского. Одна квар­тира «консер­ви­ро­вала в себе рубеж девя­но­стых и девя­ти­сотых россий­ских годов», другая же возникла в лета от 1907 до 1916-го. «Если профессор Кокосов отка­зы­ва­ется от машины, которую ему вежливо хотят прислать штабисты: «Я знаете, батенька, служу не частным лицам и езжу в клиники на трамвае», то другой, профессор Лозов­ский, наоборот, рад тому, что за ним приедут: «Мне надо перед опера­цией заехать по делам».

Для анестезии коман­дарма усып­ляют хлоро­формом. Обна­ружив, что язвы у Гаври­лова нет, о чем свиде­тель­ствует белый рубец на сжатом рукой хирурга желудке, живот «боль­ного» экстренно заши­вают. Но уже поздно, он отравлен обез­бо­ли­ва­ющей маской: задох­нулся. И сколько потом ни колют ему камфару и физио­ло­ги­че­ский раствор, сердце Гаври­лова не бьется. Смерть проис­ходит под опера­ци­онным ножом, но для отвода подо­зрения от «опытных профес­соров» «заживо мерт­вого чело­века» кладут на несколько дней в опера­ци­онную палату.

Здесь труп Гаври­лова наве­щает «негор­бя­щийся человек». Он долго сидит рядом, затихнув, потом пожи­мает ледяную руку со словами: «Прощай, товарищ! Прощай, брат!» Разме­стив­шись в своем авто­мо­биле, он прика­зы­вает шоферу мчать вон из города, не зная, что тем же путем совсем недавно гнал свою машину Гаврилов. «Негор­бя­щийся человек» тоже выходит из машины, долго бродит по лесу. «Лес зами­рает в снегу, и над ним спешит луна». Он тоже окиды­вает холодным взглядом город. «От луны в небе — в этот час — оста­лась мало заметная тающая ледяная глышка...»

Попов, вскрывший после похорон Гаври­лова адре­со­ванное ему письмо, долго не может оторвать от него взгляда: «Алеша, брат! Я ведь знал, что умру. Ты прости меня, я ведь уже не очень молод. Качал я твою девчонку и разду­мался. Жена у меня тоже старушка и знаешь ты её уже двадцать лет. Ей я написал. И ты напиши ей. И посе­ляй­тесь вы жить вместе, жени­тесь, что ли. Детишек растите. Прости, Алеша».

«Дочь Попова стояла на подокон­нике, смот­рела на луну, дула на нее. „Что ты делаешь, Наташа?“ — спросил отец. „Я хочу пога­сить луну“, — отве­тила Наташа. Полная луна купчихой плыла за обла­ками, уста­вала торо­питься».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.







время формирования страницы 3.869 ms