Голый год

Краткое содержание рассказа
Читается за 9 минут(ы)

Роману пред­ше­ствуют два эпиграфа. Первый (ко всему роману) взят из книги «Бытие разумное, или Нрав­ственное воззрение на досто­ин­ство жизни». «Каждая минута клянется судьбе в сохра­нении глубо­кого молчания о жребии нашем, даже до того времени, когда она с тече­нием жизни соеди­ня­ется, и тогда когда будущее молчит о судь­бине нашей, всякая прохо­дящая минута вечно­стью начи­наться может». Второй эпиграф (к «Вступ­лению») взят из А. Блока: «Рожденные в года глухие, / Пути не помнят своего. / Мы, дети страшных лет России, / Забыть не в силах ничего».

Однако память несу­разна и бессмыс­ленна. Так компо­зи­ци­онно и пред­стают воспо­ми­нания первых рево­лю­ци­онных лет («новой циви­ли­зации») в посто­янном сопо­став­лении с тыся­че­летней исто­рией, со стариной, плохо подда­ю­щейся пере­ковке. В канонном купе­че­ском городе Орды­нине живет, к примеру, торговец Иван Емелья­нович Ратчин, «в доме кото­рого (за волко­да­вами у каменных глухих ворот) всегда безмолвно. Лишь вече­рами из подвала, где обитают приказ­чики с маль­чи­ками, доно­сится подав­ленное пение псалмов и акафи­стов. Дома у приказ­чиков отби­ра­ются пиджаки и штиб­леты, а у маль­чиков штаны (дабы не шама­на­лись ночами)». Из такого дома когда-то на первую мировую войну уходит сын Ивана Емелья­но­вича — Донат. Повидав мир и однажды подчи­нив­шись безро­потно комму­ни­стам, он по возвра­щении конечно же хочет все изме­нить в сонном царстве и для начала отдает отцов­ский дом Красной гвардии. Доната радуют все пере­мены в Орды­нине, любое разру­шение старого. В лесах, раски­нув­шихся вокруг города, заго­ра­ются красные петухи барских усадеб. Без устали, хотя бы в четверть силы, меняя хозяев, рабо­тают Таежные заводы, куда давно прове­дена железная дорога. «Первый поезд, который оста­но­вился в Орды­нине, был рево­лю­ци­онный поезд».

Опре­де­ляет лицо города и нынешняя жизнь старой княже­ской семьи Орды­ниных. «Большой дом, соби­рав­шийся столе­тиями, ставший трех­са­женным фунда­ментом, как на трех китах, в один год полысел, посы­пался, пова­лился. Впрочем, каинова печать была припе­ча­тана уже давно». Князь Евграф и княгиня Елена, их дети Борис, Глеб и Наталья запу­та­лись в водо­во­ротах собственных судеб, которые ещё больше, до безыс­ход­ности, затя­нула родная Россия. Кто-то из них пьет, кто-то плачет, кто-то испо­ве­ду­ется. Глава дома умирает, а одна из дочерей тянется к новой жизни, то есть к комму­ни­стам. Железная воля, богат­ство, семья как таковые обес­си­лели и рассы­па­ются как песок. «Те из Орды­ниных, кто способен мыслить, скло­ня­ются к тому, что путь России, конечно, особенный. «Европа тянула Россию в свою сторону, но завела в тупик, отсюда и тяга русского народа к бунту... Посмотри на историю мужицкую: как тропа лесная тыся­че­летие, пустоши, починки, погосты, пере­логи-тыся­че­летия. Госу­дар­ство без госу­дар­ства, но растет как гриб. Ну и вера будет мужичья... А право­славное христи­ан­ство вместе с царями пришло, с чужой властью, и народ от него в сектант­ство, в знахари, куда хочешь. На Яик, — от власти. Ну-ка, сыщи, чтобы в сказках про право­славие было? — лешаи, ведьмы, водяные, никак не господь Саваоф».

Герои, зани­ма­ю­щиеся архео­ло­ги­че­скими раскоп­ками, часто обсуж­дают русскую историю и куль­туру. «Вели­чайшие наши мастера, — говорит тихо Глеб, — которые стоят выше да Винча, Корреджо, Перуд­жино, — это Андрей Рублев, Прокопий Чирин и те безы­мянные, что разбро­саны по Новго­родам, Псковам, Суздалям, Коломнам, по нашим мона­стырям и церквам. Какое у них было искус­ство, какое мастер­ство! Как они разре­шали слож­нейшие задачи. Искус­ство должно быть геро­и­че­ским. Художник, мастер-подвижник. И надо выби­рать для своих работ — вели­че­ственное и прекрасное. Что вели­чавее Христа и бого­ма­тери? — особенно бого­ма­тери. Наши старые мастера истол­ко­вали образ бого­ма­тери как слад­чайшую тайну, духов­нейшую тайну мате­рин­ства — вообще мате­рин­ства».

Однако совре­менные бунтари, обно­ви­тели мира, авторы реформ в орды­нин­ской жизни бескуль­турны и чуже­родны России. Чего стоит комиссар Лайтис, прие­хавший в Ордынин изда­лека со стеганым сшитым мамой атласным одеяльцем и поду­шечкой, которые он по наущению объяв­ля­ю­щего себя масоном Семена Матвеича Зило­това рассти­лает в алтаре мона­стыр­ской часовни, чтобы предаться там любви с совслу­жащей, маши­нисткой Олечкой Кунс, невольной донос­чицей на своих соседей. После ночи любви в алтаре кто-то поджег мона­стырь, и ещё одно куль­товое здание было разру­шено. Прочи­тавший всего несколько масон­ских книг Зилотов, как старый черно­книжник, бессмыс­ленно повто­ряет: «Пента­грамма, пента­грамма, пента­грамма...» Счаст­ливую любов­ницу Олечку Кунс арестуют, как и многих других неви­новных...

Один из персо­нажей уверен, что новой жизни надо проти­во­стоять, надо проти­виться тому, что так властно ворва­лось, надо оторваться от времени, остаться свободным внут­ренне («отка­заться от вещей, ничего не иметь, не желать, не жалеть, быть нищим, только жить с картошкой ли, с кислой капу­стой, все равно»). Другая анар­хи­чески и роман­ти­чески настро­енная героиня Ирина утвер­ждает, что в новое время нужно жить телом: «Мыслей нет, — в тело вселя­ется томленье, точно все тело немеет, точно кто-то гладит его мягкой кисточкой, и кажется, что все пред­меты покрыты мягкой замшей: и кровать, и простыня, и стены, все обтя­нуто замшей. Тепе­решние дни несут только одно: борьбу за жизнь не на живот, а на смерть, поэтому так много смерти. К черту сказки про какой-то гума­низм! У меня нету холодка, когда я думаю об этом: пусть оста­нутся одни сильные и навсегда на пьеде­стале будет женщина».

В этом героиня ошиба­ется. Для комму­ни­стов барышни, которых они поят чаем с ланд­рином, всегда были и будут «интер­по­ли­тичны». Какое там рыцар­ство, какой пьеде­стал! На экране Вера Холодная может умереть от страсти, но в жизни девушки умирают от голода, от безра­бо­тицы, от насилия, от безыс­ходных стра­даний, от невоз­мож­ности помочь близким, создать семью, наконец. В пред­по­следней главе «Кому — таторы, а кому — ляторы» отчет­ливо и кате­го­ри­чески вписаны боль­ше­вики, вели­ча­емые автором «кожа­ными курт­ками»: «Каждый в стать кожаный красавец, каждый крепок, и кудри кольцом под фуражкой на затылок, у каждого крепко обтя­нуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской рыхлой и корявой народ­ности — отбор. В кожаных куртках не подмо­чишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поста­вили — и баста. Петр Орешин, поэт, правду сказал: «Или воля голытьбе или в поле на столбе». Один из героев такого толка на собра­ниях стара­тельно выго­ва­ри­вает новые слова: констан­ти­ро­вать, энегрично, лите­фо­но­грамма, фукци­ро­вать. Слово «могут» звучит у него как «магуть». Объяс­няясь в любви женщине красивой, ученой, из бывших, он утвер­ди­тельно говорит: «Оба мы молодые, здоровые. И ребя­тенок у нас вырастет как надо». В слова­рике иностранных слов, вошедших в русский язык, взятом им для изучения перед сном, напрасно он ищет слово «уют», такого не разме­стили. Зато впереди в самой последней главе без названия всего три важных и опре­де­ля­ющих будущую жизнь понятия: «Россия. Рево­люция. Метель».

Автор опти­ми­сти­чески изоб­ра­жает три Китай-города: в Москве, Нижнем Новго­роде и Орды­нине. Все они алле­го­ри­чески восходят к просу­ще­ство­вавшей долгие тыся­че­летия Небесной империи, которой нет и не будет конца. И если прохо­дящая минута вечности начи­на­ется голым годом, за которым, веро­ятнее всего, воспо­сле­дует ещё такой же (раздрай, мрак и хаос), это ещё не значит, что Россия пропала, лишив­шись основных своих нрав­ственных ценно­стей.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.645 ms