Повесть о жизни

Краткое содержание рассказа
Читается за 17 минут(ы)

Однажды весной я сидел в Мари­ин­ском парке и читал «Остров сокровищ» Стивен­сона. Сестра Галя сидела рядом и тоже читала. Ее летняя шляпа с зеле­ными лентами, лежала на скамейке. Ветер шевелил ленты, Галя была близо­рукая, очень довер­чивая, и вывести её из добро­душ­ного состо­яния было почти невоз­можно.

Утром прошел дождь, но сейчас над нами блистало чистое небо весны. Только с сирени слетали запоз­далые капли дождя.

Девочка с бантами в волосах оста­но­ви­лась против нас и начала прыгать через вере­вочку. Она мне мешала читать. Я потряс сирень. Маленький дождь шумно посы­пался на девочку и на Галю. Девочка пока­зала мне язык и убежала, а Галя стрях­нула с книги капли дождя и продол­жала читать.

И вот в эту минуту я увидел чело­века, который надолго отравил меня мечтами о несбы­точном моем будущем.

По аллее легко шел высокий гарде­марин с заго­релым спокойным лицом. Прямой черный палаш висел у него на лаки­ро­ванном поясе. Черные ленточки с брон­зо­выми якорями разве­ва­лись от тихого ветра. Он был весь в черном. Только яркое золото нашивок отте­няло его строгую форму.

В сухо­путном Киеве, где мы почти не видели моряков, это был пришелец из дале­кого леген­дар­ного мира крылатых кораблей, фрегата «Паллада», из мира всех океанов, морей, всех портовых городов, всех ветров и всех очаро­ваний, какие связаны были с живо­писным трудом море­пла­ва­телей. Старинный палаш с черным эфесом как будто появился в Мари­ин­ском парке со страниц Стивен­сона.

Гарде­марин прошел мимо, хрустя по песку. Я поднялся и пошел за ним. Галя по близо­ру­кости не заме­тила моего исчез­но­вения.

Вся моя мечта о море вопло­ти­лась в этом чело­веке. Я часто вооб­ражал себе моря, туманные и золотые от вечер­него штиля, далекие плаванья, когда весь мир сменя­ется, как быстрый калей­до­скоп, за стек­лами иллю­ми­на­тора. Боже мой, если бы кто-нибудь дога­дался пода­рить мне хотя бы кусок окаме­нелой ржав­чины, отбитой от старого якоря! Я бы хранил его, как драго­цен­ность.

Гарде­марин огля­нулся. На черной ленточке его беско­зырки я прочел зага­дочное слово: «Азимут». Позже я узнал, что так назы­вался учебный корабль Балтий­ского флота.

Я шел за ним по Елиза­ве­тин­ской улице, потом по Инсти­тут­ской и Нико­ла­ев­ской. Гарде­марин изящно и небрежно отдавал честь пехотным офицерам. Мне было стыдно перед ним за этих мешко­ватых киев­ских вояк.

Несколько раз гарде­марин огля­ды­вался, а на углу Мерин­гов­ской оста­но­вился и подо­звал меня.

— Мальчик, — спросил он насмеш­ливо, — почему вы тащи­лись за мной на буксире?

Я покраснел и ничего не ответил.

— Все ясно: он мечтает быть моряком, — дога­дался гарде­марин, говоря почему-то обо мне в третьем лице.

— Я близо­рукий, — ответил я упавшим голосом. Гарде­марин положил мне на плечо худую руку.

— Дойдем до Креща­тика.

Мы пошли рядом. Я боялся поднять глаза и видел только начи­щенные до неве­ро­ят­ного блеска крепкие ботинки гарде­ма­рина.

На Креща­тике гарде­марин зашел со мной в кофейную Сема­дени, заказал две порции фисташ­ко­вого моро­же­ного и два стакана воды. Нам подали моро­женое на маленький трех­ногий столик из мрамора. Он был очень холодный и весь исписан цифрами: у Сема­дени соби­ра­лись биржевые дельцы и подсчи­ты­вали на столиках свои прибыли и убытки.

Мы молча съели моро­женое. Гарде­марин достал из бумаж­ника фото­графию вели­ко­леп­ного корвета с парусной оснасткой и широкой трубой и протянул мне.

— Возь­мите на память. Это мой корабль. Я ходил на нем в Ливер­пуль.

Он крепко пожал мне руку и ушел. Я посидел еще немного, пока на меня не начали огля­ды­ваться потные соседи в канотье. Тогда я неловко вышел и побежал в Мари­ин­ский парк. Скамейка была пуста. Галя ушла. Я дога­дался, что гарде­марин меня пожалел, и впервые узнал, что жалость остав­ляет в душе горький осадок.

После этой встречи желание сделаться моряком мучило меня много лет. Я рвался к морю. Первый раз я видел его мельком в Ново­рос­сийске, куда ездил на несколько дней с отцом. Но этого было недо­ста­точно.

Часами я проси­живал над атласом, рассмат­ривал побе­режья океанов, выис­кивал неиз­вестные примор­ские городки, мысы, острова, устья рек.

Я придумал сложную игру. Я составил длинный список паро­ходов со звуч­ными именами: «Полярная звезда», «Вальтер Скотт», «Хинган», «Сириус». Список этот разбухал с каждым днем. Я был владельцем самого боль­шого флота в мире.

Конечно, я сидел у себя в паро­ходной конторе, в дыму сигар, среди пестрых плакатов и распи­саний. Широкие окна выхо­дили, есте­ственно, на набе­режную. Желтые мачты паро­ходов торчали около самых окон, а за стенами шумели добро­душные вязы. Паро­ходный дым развязно влетал в окна, смеши­ваясь с запахом гнилого рассола и новеньких, веселых рогож.

Я придумал список удиви­тельных рейсов для своих паро­ходов. Не было самого забы­того уголка земли, куда бы они не захо­дили. Они посе­щали даже остров Тристан да-Кунью.

Я снимал паро­ходы с одного рейса и посылал на другой. Я следил за плава­ньем своих кораблей и безоши­бочно знал, где сегодня «Адмирал Истомин», а где «Летучий голландец»: «Истомин» грузит бананы в Синга­пуре, а «Летучий голландец» разгру­жает муку на Фарер­ских островах.

Для того чтобы руко­во­дить таким обширным паро­ходным пред­при­я­тием, мне пона­до­би­лось много знаний. Я зачи­ты­вался путе­во­ди­те­лями, судо­выми спра­воч­ни­ками и всем, что имело хотя бы отда­ленное каса­тель­ство к морю.

Тогда впервые я услышал от мамы слово «менингит».

— Он дойдет бог знает до чего со своими играми, — сказала однажды мама. — Как бы все это не кончи­лось менин­гитом.

Я слышал, что менингит — это болезнь маль­чиков, которые слишком рано научи­лись читать. Поэтому я только усмех­нулся на мамины страхи.

Все окон­чи­лось тем, что роди­тели решили поехать всей семьей на лето к морю.

Теперь я дога­ды­ваюсь, что мама наде­я­лась выле­чить меня этой поездкой от чрез­мер­ного увле­чения морем. Она думала, что я буду, как это всегда бывает, разо­ча­рован от непо­сред­ствен­ного столк­но­вения с тем, к чему я так страстно стре­мился в мечтах. И она была права, но только отчасти.

Однажды мама торже­ственно объявила, что на днях мы на все лето уезжаем на Черное море, в маленький городок Гелен­джик, вблизи, Ново­рос­сийска.

Нельзя было, пожалуй, выбрать лучшего места, чем Гелен­джик, для того чтобы разо­ча­ро­вать меня в моем увле­чении морем и югом.

Гелен­джик был тогда очень пыльным и жарким городком без всякой расти­тель­ности. Вся зелень на много кило­метров вокруг была уничто­жена жесто­кими ново­рос­сий­скими ветрами — норд-остами. Только колючие кусты держи-дерева и чахлая акация с желтыми сухими цветоч­ками росли в пали­сад­никах. От высоких гор тянуло зноем. В конце бухты дымил цементный завод.

Но гелен­джик­ская бухта была очень хороша. В прозрачной и теплой её воде плавали, как розовые и голубые цветы, большие медузы. На песчаном дне лежали пятни­стые камбалы и пучеглазые бычки. Прибой выбра­сывал на берег красные водо­росли, гнилые поплавки-балберки от рыба­чьих сетей и обка­танные волнами куски темно-зеленых бутылок.

Море после Гелен­джика не поте­ряло для меня своей прелести. Оно сдела­лось только более простым и тем самым более прекрасным, чем в моих нарядных мечтах.

В Гелен­джике я подру­жился с пожилым лодоч­ником Анастасом. Он был грек, родом из города Воло. У него была новая парусная шлюпка, белая с красным килем и вымытым до седины решет­чатым настилом.

Анастас катал на шлюпке дачников. Он славился ловко­стью и хлад­но­кро­вием, и мама иногда отпус­кала меня одного с Анастасом.

Однажды Анастас вышел со мной из бухты в открытое море. Я никогда не забуду того ужаса и восторга, какие я испытал, когда парус, надув­шись, накренил шлюпку так низко, что вода понес­лась на уровне борта. Шумящие огромные валы пока­ти­лись навстречу, просве­чивая зеленью и обдавая лицо соленой пылью.

Я схва­тился за ванты, мне хоте­лось обратно на берег, но Анастас, зажав трубку зубами, что-то мурлыкал, а потом спросил:

— Почем твоя мама отдала за эти чувяки? Ай, хороши чувяки!

Он кивнул на мои мягкие кавказ­ские туфли — чувяки. Ноги мои дрожали. Я ничего не ответил. Анастас зевнул и сказал:

— Ничего! Маленький душ, теплый душ. Обедать будешь с аппе­титом. Не надо будет просить — скушай за папу-маму!

Он небрежно и уверенно повернул шлюпку. Она зачерп­нула воду, и мы помча­лись в бухту, ныряя и выска­кивая на гребни волн. Они уходили из-под кормы с грозным шумом. Сердце у меня падало и обми­рало.

Неожи­данно Анастас запел. Я пере­стал дрожать и с недо­уме­нием слушал эту песню:

От Батума до Сухума -Ай-вай-вай!

От Сухума до Батума -Ай-вай-вай!

Бежал мальчик, тащил ящик -Ай-вай-вай!

Упал мальчик, разбил ящик -Ай-вай-вай!

Под эту песню мы спустили парус и с разгона быстро подошли к пристани, где ждала бледная мама. Анастас поднял меня на руки, поставил на пристань и сказал:

— Теперь он у вас соленый, мадам. Уже имеет к морю привычку.

Однажды отец нанял линейку, и мы поехали из Гелен­джика на Михай­лов­ский перевал.

Сначала щебен­чатая дорога шла по склону голых и пыльных гор. Мы проез­жали мосты через овраги, где не было ни капли воды. На горах весь день лежали, заце­пив­шись за вершины, одни и те же облака из серой сухой ваты.

Мне хоте­лось пить. Рыжий извозчик-казак обора­чи­вался и говорил, чтобы я повре­менил до пере­вала — там я напьюсь вкусной и холодной воды. Но я не верил извоз­чику. Сухость гор и отсут­ствие воды пугали меня. Я с тоской смотрел на темную и свежую полоску моря. Из него нельзя было напиться, но, по крайней мере, можно било выку­паться в его прохладной воде.

Дорога поды­ма­лась все выше. Вдруг в лицо нам потя­нуло свеже­стью.

— Самый перевал! — сказал извозчик, оста­новил лошадей, слез и подложил под колеса железные тормоза.

С гребня горы мы увидели огромные и густые леса. Они волнами тяну­лись по горам до гори­зонта. Кое-где из зелени торчали красные гранитные утесы, а вдали я увидел вершину, горевшую льдом и снегом.

— Норд-ост сюда не дости­гает, — сказал извозчик. — Тут рай!

Линейка начала спус­каться. Тотчас густая тень накрыла нас. Мы услы­шали в непро­лазной чаще дере­вьев журчание воды, свист птиц и шелест листвы, взвол­но­ванной полу­денным ветром.

Чем ниже мы спус­ка­лись, тем гуще делался лес и тени­стее Дорога. Прозрачный ручей уже бежал по её обочине. Он пере­мывал разно­цветные камни, задевал своей струей лиловые цветы и заставлял их кланяться и дрожать, но не мог оторвать от каме­ни­стой земли и унести с собою вниз, в ущелье.

Мама набрала воды из ручья в кружку и дала мне напиться. Вода была такая холодная, что кружка тотчас покры­лась потом.

— Пахнет озоном, — сказал отец.

Я глубоко вздохнул. Я не знал, чем пахло вокруг, но мне каза­лось, что меня зава­лили ворохом веток, смоченных души­стым дождем.

Лианы цепля­лись за наши головы. И то тут, то там на откосах дороги высо­вы­вался из-под камня какой-нибудь мохнатый цветок и с любо­пыт­ством смотрел на нашу линейку и на серых лошадей, задравших головы и высту­павших торже­ственно, как на параде, чтобы не сорваться вскачь и не раска­тить линейку.

— Вон ящерица! — сказала мама. Где?

— Вон там. Видишь орешник? А налево — красный камень в траве. Смотри выше. Видишь желтый венчик? Это азалия. Чуть правее азалии, на пова­ленном буке, около самого корня. Вон, видишь, такой мохнатый рыжий корень в сухой земле и каких-то крошечных синих цветах? Так вот рядом с ним.

Я увидел ящерицу. Но пока я её нашел, я проделал чудесное путе­ше­ствие по ореш­нику, крас­ному камню, цветку азалии и пова­лен­ному буку.

«Так вот он какой, Кавказ!» — подумал я.

— Тут рай! — повторил извозчик, свора­чивая с шоссе на травя­ни­стую узкую просеку в лесу. — Сейчас распряжем коней, будем купаться.

Мы въехали в такую чащу и ветки так били нас по лицу, что пришлось оста­но­вить лошадей, слезть с линейки и идти дальше пешком. Линейка медленно ехала следом за нами.

Мы вышли на поляну в зеленом ущелье. Как белые острова, стояли в сочной траве толпы высоких одуван­чиков. Под густыми буками мы увидели старый пустой сарай. Он стоял на берегу шумной горной речонки. Она туго пере­ли­вала через камни прозрачную воду, шипела и увола­ки­вала вместе с водой множе­ство воздушных пузырей.

Пока извозчик распрягал и ходил с отцом за хворо­стом для костра, мы умылись в реке. Лица наши после умывания горели жаром.

Мы хотели тотчас идти вверх по реке, но мама рассте­лила на траве скатерть, достала провизию и сказала, что, пока мы не поедим, она никуда нас не пустит.

Я, давясь, съел бутер­броды с ветчиной и холодную рисовую кашу с изюмом, но оказа­лось, что я совер­шенно напрасно торо­пился — упрямый медный чайник никак не хотел заки­пать на костре. Должно быть, потому, что вода из речушки была совер­шенно ледяная.

Потом чайник вскипел так неожи­данно и бурно, что залил костер. Мы напи­лись креп­кого чая и начали торо­пить отца, чтобы идти в лес. Извозчик сказал, что надо быть насто­роже, потому что в лесу много диких кабанов. Он объяснил нам, что если мы увидим вырытые в земле маленькие ямы, то это и есть места, где кабаны спят по ночам.

Мама завол­но­ва­лась — идти с нами она не могла, у нее была одышка, — но извозчик успо­коил её, заметив, что кабана нужно нарочно раздраз­нить, чтобы он бросился на чело­века.

Мы ушли вверх по реке. Мы проди­ра­лись сквозь чащу, поми­нутно оста­нав­ли­ва­лись и звали друг друга, чтобы пока­зать гранитные бассейны, выбитые рекой, — в них синими искрами проно­си­лась форель, — огромных зеленых жуков с длин­ными усами, пени­стые ворч­ливые водо­пады, хвощи выше нашего роста, заросли лесной анемоны и полянки с пионами.

Боря наткнулся на маленькую пыльную яму, похожую на детскую ванну. Мы осто­рожно обошли её. Очевидно, это было место ночевки дикого кабана.

Отец ушел вперед. Он начал звать нас. Мы пробра­лись к нему сквозь крушину, обходя огромные мшистые валуны.

Отец стоял около стран­ного соору­жения, зарос­шего ежевикой. Четыре гладко обте­санных испо­лин­ских камня были накрыты, как крышей, пятым обте­санным камнем. Полу­чался каменный дом. В одном из боковых камней было пробито отвер­стие, но такое маленькое, что даже я не мог в него пролезть. Вокруг было несколько таких каменных построек.

— Это долмены, — сказал отец. — Древние могиль­ники скифов. А может быть, это вовсе и не могиль­ники. До сих пор ученые не могут узнать, кто, для чего и как строил эти долмены.

Я был уверен, что долмены — это жилища давно вымерших карли­ковых людей. Но я не сказал об этом отцу, так как с нами был Боря: он поднял бы меня на смех.

В Гелен­джик мы возвра­ща­лись совер­шенно сожженные солнцем, пьяные от уста­лости и лесного воздуха. Я уснул и сквозь сон почув­ствовал, как на меня дохнуло жаром, и услышал отда­ленный ропот моря.

С тех пор я сделался в своем вооб­ра­жении владельцем еще одной вели­ко­лепной страны — Кавказа. Нача­лось увле­чение Лермон­товым, абре­ками, Шамилем. Мама опять встре­во­жи­лась.

Сейчас, в зрелом возрасте, я с благо­дар­но­стью вспо­минаю о детских своих увле­че­ниях. Они научили меня многому.

Но я был совсем не похож на захле­бы­ва­ю­щихся слюной от волнения шумных и увле­ка­ю­щихся маль­чиков, никому не дающих покоя. Наоборот, я был очень застен­чивый и со своими увле­че­ниями ни к кому не приставал.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.







время формирования страницы 37.289 ms