Что случилось в зоопарке

Краткое содержание рассказа
Читается за 24 минут(ы)

Центральный парк в Нью-Йорке, летний воскресный день. Две садовые скамьи, стоящие друг напротив друга, за ними кусты, деревья. На правой скамье сидит Питер, он читает книгу. Питеру лет сорок с небольшим, он совер­шенно обычен, носит твидовый костюм и очки в роговой оправе, курит трубку; и хотя он уже входит в средний возраст, стиль его одежды и манера держаться почти юноше­ские.

Входит Джерри. Ему также под сорок, и одет он не столько бедно, сколько неряш­ливо; его когда-то подтя­нутая фигура начи­нает обрас­тать жирком. Джерри нельзя назвать красивым, но следы былой привле­ка­тель­ности видны ещё довольно ясно. Его тяжелая походка, вялость движений объяс­ня­ются не распу­щен­но­стью, а безмерной уста­ло­стью.

Джерри видит Питера и начи­нает с ним незна­чащий разговор. Питер сначала не обра­щает на Джерри ника­кого внимания, потом все же отве­чает, однако ответы его кратки, рассе­янны и почти маши­нальны — ему не терпится вернуться к прерван­ному чтению. Джерри видит, что Питер торо­пится отде­латься от него, но продол­жает расспра­ши­вать Питера о каких-то мелочах. Питер слабо реаги­рует на реплики Джерри, и тогда Джерри замол­кает и в упор глядит на Питера, пока тот, смущенный, не подни­мает на него глаза. Джерри пред­ла­гает пого­во­рить, и Питер согла­ша­ется.

Джерри заме­чает, какой славный денек, затем заяв­ляет, что был в зоопарке, и что об этом завтра все прочтут в газетах и увидят по теле­ви­зору. Ведь у Питера есть теле­визор? О да, у Питера есть даже два теле­ви­зора, жена и две дочери. Джерри ядовито заме­чает, что, очевидно, Питер хотел бы иметь сына, да вот не полу­чи­лось, а теперь и жена не хочет больше иметь детей... В ответ на это заме­чание Питер вски­пает, но быстро успо­ка­и­ва­ется. Он любо­пыт­ствует, что же такое случи­лось в зоопарке, о чем напишут в газетах и покажут по теле­ви­дению. Джерри обещает расска­зать об этом случае, но сначала он очень хочет «по-насто­я­щему» пого­во­рить с чело­веком, ведь ему редко прихо­дится разго­ва­ри­вать с людьми: «Разве только скажешь: дайте кружку пива, или: где тут уборная, или: не давай волю рукам, прия­тель, — ну и так далее». А в этот день Джерри хочет именно пого­во­рить с поря­дочным женатым чело­веком, узнать о нем все. Например, есть ли у него... э-э... собака? Нет, у Питера кошки (Питер пред­почел бы собаку, но жена и дочки настояли на кошках) и попугай­чики (у каждой дочки по штуке). А чтобы прокор­мить «эту ораву» Питер служит в одном небольшом изда­тель­стве, которое выпус­кает учеб­ники. Зара­ба­ты­вает Питер полторы тысячи в месяц, но никогда не носит с собой больше сорока долларов («Так что... если вы... бандит... ха-ха-ха!..»). Джерри начи­нает выяс­нять, где живет Питер. Питер сначала неловко выкру­чи­ва­ется, но потом нервно призна­ется, что живет на Семь­десят четвертой улице, и заме­чает Джерри, что тот не столько разго­ва­ри­вает, сколько допра­ши­вает. Джерри не обра­щает на это заме­чание особого внимания, он рассе­янно заго­ва­ри­вает сам с собой. И тут Питер опять напо­ми­нает ему о зоопарке...

Джерри рассе­янно отве­чает, что был там сегодня, «а потом пошел сюда», и спра­ши­вает Питера, «какая разница между выше­сред­него-средним классом и ниже­выс­шего-средним классом»? Питер не пони­мает, причем здесь это. Тогда Джерри расспра­ши­вает о любимых писа­телях Питера («Бодлер и Маркенд?»), затем вдруг заяв­ляет: «Знаете, что я сделал перед тем, как пойти в зоопарк? Я прошел пешком всю Пятую авеню — всю дорогу пешком». Питер решает, что Джерри живет в Гринич-Виллидже, и это сооб­ра­жение, видимо, помо­гает ему что-то понять. Но Джерри вовсе не живет в Гринич-Виллидже, он просто доехал до него на метро, чтобы оттуда дойти до зоопарка («Иногда человек должен сде­лать большой крюк в сторону, чтобы верным и крат­чайшим путем вернуться назад»). На самом деле Джерри живет в старом четы­рех­этажном доходном доме. Он живет на последнем этаже, и его окно выходит во двор. Его комната — смехо­творно тесная каморка, где вместо одной стены — дощатая пере­го­родка, отде­ля­ющая её от другой смехо­творно тесной каморки, в которой живет черно­кожий педик, он всегда, когда выщи­пы­вает себе брови, держит дверь настежь: «Он выщи­пы­вает себе брови, носит кимоно и ходит в клозет, вот и все». На этаже есть ещё две комнатки: в одной живет шумная семья пуэр­то­ри­канцев с кучей детей, в другой — кто то, кого Джерри никогда не видел. Этот дом — мало­при­ятное место, и Джерри не знает, почему там живет. Возможно потому, что у него нет жены, двух дочек, кошек и попугай­чиков. У него есть бритва и мыль­ница, кое-какая одежонка, элек­тро­плитка, посуда, две пустые рамки для фото­графий, несколько книжек, колода порно­гра­фи­че­ских карт, древняя пишущая машинка и маленький ящичек-сейф без замка, в котором лежат морские голыши, которые Джерри собирал ещё ребенком. А под камнями письма: «пожа­луйстные» письма («пожа­луйста, не делай того-то и того-то» или «пожа­луйста сделай то-то и то-то») и более поздние «когдашние» письма («когда ты напи­шешь?», «когда ты придешь?»).

Мамочка Джерри сбежала от папочки, когда Джерри было десять с поло­виной лет. Она пусти­лась в годовое адюль­терное турне по южным штатам. И среди других очень многих привя­зан­но­стей мамочки самой главной и неиз­менной было чистое виски. Через год дорогая мамочка отдала Богу душу на какой-то свалке в Алабаме. Джерри и папочка узнали об этом перед самым Новым Годом. Когда папочка вернулся с юга, он празд­новал Новый год две недели подряд, а потом спьяну угодил по автобус...

Но Джерри не остался один — нашлась мамоч­кина сест­рица. Он мало что о ней помнит, разве только то, что все она делала сурово — и спала, и ела, и рабо­тала, и моли­лась. А в тот день, когда Джерри окончил школу, она «вдруг окочу­ри­лась прямо на лест­нице у своей квар­тиры»...

Вдруг Джерри спохва­ты­ва­ется, что забыл спро­сить имя своего собе­сед­ника. Питер пред­став­ля­ется. Джерри продол­жает свой рассказ, он пояс­няет, почему в рамках нет ни одной фото­графии: «Я ни с одной дамочкой больше разу не встре­чался, и им в голову не прихо­дило дарить мне фото­графии». Джерри призна­ется, что не может зани­маться любовью с женщиной больше одного раза. Но когда ему было пятна­дцать лет, он целых полторы недели встре­чался с гречонком, сыном парко­вого сторожа. Возможно, Джерри был влюблен в него, а может, просто в секс. Но теперь Джерри очень нравятся хоро­шенькие дамочки. Но на час. Не больше...

В ответ на это признание, Питер делает какое-то незна­чащее заме­чание, на которое Джерри отве­чает неожи­данно агрес­сивно. Питер тоже заки­пает, но затем они просят друг у друга прощения и успо­ка­и­ва­ются. Тогда Джерри заме­чает, что ожидал, что Питер больше заин­те­ре­су­ется порно­гра­фи­че­скими картами, чем фото­рам­ками. Ведь навер­няка Питер уже видел такие карты, или у него имелась собственная колода, которую он перед женитьбой выбросил: «Маль­чишке эти карты служат заменой прак­ти­че­ского опыта, а взрос­лому прак­ти­че­ский опыт заме­няет фантазию. Но вас, кажется, больше инте­ре­сует, что случи­лось в зоопарке». При упоми­нании о зоопарке Питер ожив­ля­ется, и Джерри расска­зы­вает...

Джерри опять расска­зы­вает о доме, в котором он живет. В этом доме с каждым этажом вниз комнаты стано­вятся лучше. И на третьем этаже живет женщина, которая все время негромко плачет. Но рассказ, собственно, о собаке и хозяйке дома. Хозяйка дома — это жирная, глу­пая, грязная, злобная, вечно пьяная груда мяса («вы, должно быть, заме­тили: я избегаю крепких слов, поэтому не могу описать её как следует»). И эта баба со своей собакой сторожит Джерри. Она вечно торчит внизу у лест­ницы и следит, чтобы Джерри никого не таскал в дом, а вече­рами, после очередной пинты джина, она оста­нав­ли­вает Джерри и норовит затис­нуть в угол. Где-то на краю её птичьего мозга шеве­лится гнус­ненькая пародия на страсть. И вот Джерри и есть предмет её похоти. Чтобы отва­дить тётку, Джерри говорит: «Разве вчераш­него и поза­вче­раш­него тебе мало?» Она пыжится, стараясь вспом­нить... и тут её рожа расплы­ва­ется в блаженной улыбке — она вспо­ми­нает то, чего не было. Потом она зовет собаку и уходит к себе. И Джерри спасен до следу­ющей встречи...

Так вот о собаке... Джерри расска­зы­вает и сопро­вож­дает свой длинный монолог почти беспре­рывным движе­нием, гипно­ти­чески действу­ющим на Питера:

— (Будто читая огромную афишу) ИСТОРИЯ О ДЖЕРРИ И СОБАКЕ! (Обычным тоном) Эта собака — черное чудо­вище: огромная морда, крохотные уши, глаза красные, и все ребра выпи­рают наружу. Он зарычал на меня, как только увидел, и с первой же минуты от этого пса мне не стало покоя. Я не святой Фран­циск: животные ко мне равно­душны... как и люди. Но этот пес не был равно­душен... Не то чтобы он кидался на меня, нет — он бойко и настой­чиво ковылял вслед, хотя мне всегда удава­лось удрать. Так продол­жа­лось целую неделю, и, как ни странно, только когда я входил, — когда я выходил, он не обращал на меня ника­кого вни­мания... Однажды я приза­ду­мался. И решил. Сначала попробую убить пса добротой, а если не выйдет... так просто убью. (Питера пере­дер­ги­вает.)

На другой день я купил целый кулек котлет. (Далее свой рассказ Джерри изоб­ра­жает в лицах). Я приот­крыл дверь — он уже меня ждет. Приме­ри­ва­ется. Я осто­рожно вошел и положил котлеты шагах в десяти от пса. Он пере­стал рычать, при­нюхался и двинулся к ним. Дошел, оста­но­вился, погля­дел на меня. Я ему улыб­нулся заис­ки­вающе. Он понюхал и вдруг — гам! — набро­сился на котлеты. Как будто в жиз­ни ничего не ел, кроме тухлых очистков. Он вмиг со­жрал всё, потом сел и улыб­нулся. Даю слово! И вдруг — раз! — как кинется на меня. Но и тут он меня не догнал. Я вбежал к себе и опять стал думать. Сказать по правде, мне было очень обидно, и я разо­злил­ся. Шесть отличных котлет!.. Я был просто оскорблен. Но решил попы­таться ещё. Пони­маете, пес явно питал ко мне анти­патию. И мне хоте­лось узнать, смогу я её по­бороть или нет. Пять дней подряд я носил ему кот­леты, и всегда повто­ря­лось одно и то же: зарычит, поню­хает воздух, подойдет, сожрет, улыб­нется, зарычит и — раз — на меня! Я был просто оскорблен. И я решил его убить. (Питер пред­при­ни­мает жалкие попытки протеста.)

Да не бойтесь вы. Мне это не удалось... В тот день я купил только одну котлету и, как я думал, смер­тельную дозу крыси­ного яда. По дороге домой я размял котлету в руках и пере­мешал с крысиным ядом. Мне было и грустно, и противно. Открываю дверь, вижу — сидит... Он, бедняга, так и не сооб­разил, что, пока он будет улыбаться, я всегда успею удрать. Я положил отрав­ленную котлету, бедный пес её проглотил, улыб­нулся и раз! — ко мне. Но я, как всегда, ринулся наверх, и он меня, как всегда, не догнал.

А ПОТОМ ПЕС СИЛЬНО ЗАБОЛЕЛ!

Я дога­дался потому, что он больше меня не подсте­регал, а хозяйка вдруг протрез­вела. В тот же вечер она оста­но­вила меня, она даже забыла про свое гнусное вожде­ленье и в первый раз широко открыла глаза. Они у нее оказа­лись совсем как у собаки. Она хныкала и умоляла меня помо­литься за бедную собачку. Я хотел было сказать: мадам, если уж молиться, так за всех людей в таких домах, как этот... но я, мадам, не умею молиться. Но... я сказал, что помо­люсь. Она вски­нула на меня глаза. И вдруг сказала, что я все вру и, наверно, хочу, чтобы собачка околела. А я ответил, что вовсе этого не хочу, и это была правда. Я хотел, чтобы пес вы­жил, не потому, что я его отравил. Откро­венно говоря, я хотел по­смот­реть, как он будет ко мне отно­ситься. (Питер делает него­ду­ющий жест и выка­зы­вает признаки нарас­та­ющей непри­язни.)

Это ОЧЕНЬ ВАЖНО! Мы должны знать резуль­таты наших поступков... Ну, в общем, пес окле­мался, а хозяйку опять потя­нуло на джин — все стало как прежде.

После того как псу стало лучше, я ве­чером шел домой из киношки. Я шел и наде­ялся, что пес меня ждет... Я был... одержим?.. заво­рожен?.. Мне до боли в сердце не терпе­лось встре­титься со своим другом снова. (Питер смотрит на Джерри с насмешкой.) Да, Питер, со своим другом.

Я вошел в дверь и, уже не осторож­ничая, прошел до лест­ницы. Он уже был там... Я оста­но­вился. Он смотрел на меня, а я на него. Кажется, мы стояли так очень долго... Собака вообще не может долго выдер­жать чело­ве­че­ский взгляд. Но за эти двадцать се­кунд или два часа, что мы смот­рели друг другу в глаза, между нами возник контакт. Вот этого-то я и хотел: я любил пса и хотел, чтобы он полюбил меня. Я наде­ялся... сам не знаю почему, я ждал, что собака пой­мет... (Питер слушает, словно загип­но­ти­зи­ро­ванный. Джерри предельно напряжен.) Дело в том, что... Если не полу­ча­ется общение с людьми, надо начи­нать с чего-то другого. С ЖИВОТНЫХ! (Джерри говорит все быстрее, заго­вор­щицким тоном.) Человек обяза­тельно должен как-то общаться хоть с кем-нибудь. Если не с людьми... так с чем-то другим. С кро­ватью, с тара­каном, с зеркалом... нет, с зеркалом это последнее дело... С... с... с рулоном туалетной бумаги... нет, это тоже не годится. Видите, как трудно — очень мало что годится! С. с... с колодой порно­гра­фи­че­ских карт, с сейфом... БЕЗ ЗАМКА... знаться с любовью, с блево­тиной, с плачем, с яростью оттого, что хоро­шенькие дамочки вовсе не хоро­шенькие и не дамочки, с торговлей телом, которое есть сосуд любви, с истошным воем, оттого что ты никак не умрешь... С богом. Как вы считаете? С богом, а он — в моем соседе, что ходит в кимоно и выщи­пы­вает брови, в той женщине, что всегда плачет за своей дверью... с богом, который, мне гово­рили, давно повер­нулся спиной к нашему миру. А иной раз... и с людьми. (Джерри тяжело взды­хает.) С людьми. Разго­вари­вать. А где лучше в этом уни­зительном подобии тюрьмы поде­литься какой-то самой простой мыслью, как не в подъ­езде, у лест­ницы? И попы­таться... понять и чтобы тебя поняли... с кем же лучше попро­бо­вать, чем с... собакой.

Так вот, мы с псом глядели друг на друга. И с тех пор так и пошло. Каждый раз, встре­чаясь, мы с ним засты­вали, смот­рели друг на друга, а затем изоб­ра­жали равно­душие. Мы уже пони­мали друг друга. Пес возвра­щался к куче гнилых отбросов, а я беспре­пят­ственно шел к себе. Я понял, что доброта и жесто­кость только в соче­тании учат чувство­вать. Но какой от этого толк? Мы с псом пришли к компро­миссу: мы друг дру­га не любим, но и не обижаем, потому что не пы­таемся понять. И вот скажите, то, что я кормил со­баку, можно считать прояв­ле­нием любви? А может, старанья пса укусить меня были тоже проявле­нием любви? Но если нам не дано понять друг друга, так зачем мы вообще приду­мали слово «лю­бовь»? (Насту­пает молчание. Джерри подходит к скамейке Питера и садится рядом.) Это конец Истории о Джерри и собаке.

Питер молчит. Джерри же вдруг резко меняет тон: «Ну что, Питер? Как думаете, можно это напе­ча­тать в журнале и полу­чить пару сотен? А?» Джерри весел и оживлен, Питер, наоборот, встре­вожен. Он растерян, он заяв­ляет чуть ли не со слезами в голосе: «Зачем вы мне все это расска­зы­ваете? Я НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ! Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ СЛУШАТЬ!» А Джерри жадно вгля­ды­ва­ется в Питера, его веселое возбуж­дение сменя­ется вялой апатией: «Не знаю, что это мне взду­ма­лось... конечно, вы не пони­маете. Я живу не в вашем квар­тале. Я не женат на двух попугай­чиках. Я — вечный временный жилец, и мой дом — мерзейшая комна­тенка в Вест-Сайде, в Нью-Йорке, вели­чайшем городе мира. Аминь». Питер отсту­пает, пыта­ется шутить, в ответ на его нелепые шутки Джерри принуж­денно смеется. Питер смотрит на часы и соби­ра­ется уходить. Джерри не хочет, чтобы Питер уходил. Он сначала угова­ри­вает его остаться, затем начи­нает щеко­тать. Питер страшно боится щекотки, он сопро­тив­ля­ется, хихи­кает и выкри­ки­вает фаль­цетом почти теряя рассудок... И тут Джерри пере­стает щеко­тать. Однако от щекотки и внут­ренней напря­жен­ности с Питером почти исте­рика — он хохочет и не в силах оста­но­виться. Джерри глядит на него с непо­движной насмеш­ливой улыбкой, а потом произ­носит таин­ственным голосом: «Питер, хотите знать, что случи­лось в зоопарке?» Питер пере­стает смеяться, и Джерри продол­жает: «Но сначала я скажу зачем я туда попал. Я пошел присмот­реться, как люди ведут себя с живот­ными и как животные ведут себя друг с дру­гом и с людьми. Конечно, это весь­ма прибли­зи­тельно, так как все отго­ро­жены решет­ками. Но что вы хотите, это ведь зоопарк» — при этих словах Джерри толкает Питера в плечо: «Подвинь­тесь!» — и продол­жает, толкая Питера все сильнее и сильнее: «Там были звери и люди, Сегодня ведь воскре­сенье, там и детей было полно [тычок в бок]. Сегодня жарко, и вонь и крик там были поря­дочные, толпы народа, продавцы моро­же­ного... [Снова тычок]» Питер начи­нает сердиться, но послушно подви­га­ется — и вот он сидит на самом краю скамейки. Джерри щиплет Питера за руку, выпи­хивая его со скамьи: «Как раз кормили львов, и в клет­ку к одному льву вошел сторож [щипок]. Хотите знать, что было дальше? [щипок]» Питер ошеломлен и возмущен, он призы­вает Джерри прекра­тить безоб­разие. В ответ Джерри мягко требует, чтобы Питер ушел прочь со скамейки и пересел на другую, и тогда Джерри, так и быть, расскажет, что было дальше... Питер жалобно сопро­тив­ля­ется, Джерри, смеясь, оскорб­ляет Питера («Идиот! Тупица! Вы растение! Идите лягте на землю!»). Питер в ответ вски­пает, он усажи­ва­ется плотнее на скамейке, демон­стрируя, что никуда с нее не уйдет: «Нет уж, к черту! Хватит! Скамейку я не отдам! И убирай­тесь отсюда вон! Преду­пре­ждаю вас, я позову полис­мена! ПОЛИЦИЯ!» Джерри смеется и не двига­ется со скамейки. Питер воскли­цает с беспо­мощным него­до­ва­нием: «Боже правый, я пришел сюда спокойно почи­тать, а вы вдруг отни­маете у меня скамейку. Вы сошли с ума». Затем он опять нали­ва­ется яростью: «А ну-ка прочь с моей скамейки! Я хочу сидеть один!» Джерри изде­ва­тельски подтру­ни­вает над Питером, распаляя его все больше: «У вас есть все, что вам нужно, — и дом, и семья, и даже собственный маленький зоопарк. У вас есть все на свете, а теперь вам пона­до­би­лась ещё и эта скамья. Разве за это борются люди? Вы сами не знаете, что гово­рите. Глупый вы человек! Вы и малей­шего понятия не имеете о том, в чем нужда­ются другие. Мне нужна эта скамейка!» Питер дрожит от него­до­вания: «Я сюда прихожу много лет. Я человек осно­ва­тельный, я не маль­чишка! Это моя скамья, и вы не имеете ника­кого права отби­рать её у меня!» Джерри вызы­вает Питера на драку, подзу­живая: «Тогда дери­тесь за неё. Защи­щайте себя и свою скамью» Джерри выни­мает и с щелчком откры­вает устра­ша­ю­щего вида нож. Питер испуган, но прежде чем Питер успе­вает сооб­ра­зить, что делать, Джерри швыряет нож к его ногам. Питер в ужасе цепе­неет, а Джерри броса­ется к Питеру и хватает его за воротник. Их лица почти вплотную друг к другу. Джерри вызы­вает Питера на бой, давая затре­щину при каждом слове «Дерись!», а Питер кричит, стараясь вырваться из рук Джерри, но тот держит крепко. Наконец Джерри воскли­цает «Ты даже не сумел сделать жене сына!» и плюет Питеру в лицо. Питер в ярости, он выры­ва­ется наконец, броса­ется к ножу, хватает его и, тяжело дыша, отсту­пает назад. Он сжимает нож, вытянув перед собой руку не для напа­дения, а для защиты. Джерри, тяжело вздохнув, («Ну что ж, пусть будет так...») с разбегу наты­ка­ется грудью на нож в руке Питера. Секунда полной тишины. Затем Питер вскри­ки­вает, отдер­ги­вает руку, оставив нож в груди Джерри. Джерри испус­кает крик — крик разъ­ярен­ного и смер­тельно ранен­ного зверя. Споты­каясь, он идет к скамье, опус­ка­ется на нее. Выра­жение его лица теперь изме­ни­лось, стало мягче, спокойнее. Он говорит, и голос его иногда срыва­ется, но он как бы пере­ба­ры­вает смерть. Джерри улыба­ется: «Спасибо, Питер. Всерьез говорю тебе спасибо». Питер стоит непо­движно. Он оцепенел. Джерри продол­жает: «Ох, Питер, я так боялся, что я тебя спугну... Ты не знаешь, как я боялся, что ты уйдешь и я опять оста­нусь один. А теперь я расскажу, что случи­лось в зоопарке. Когда я был в зоопарке, я решил, что буду идти на север... пока не встречу тебя... или ещё кого-нибудь... и я решил, что я с тобой заго­ворю... нарас­скажу всякого... такого, что тебе не... И вот что вышло. Но... не знаю... это ли я задумал? Нет, вряд ли... Хотя... наверное, имен­но это. Ну, теперь ты знаешь, что случи­лось в зоопарке, правда? И теперь ты знаешь, что про­чтешь в газете и увидишь по теле­ви­зору... Пи­тер!.. Спасибо. Я тебя встретил... И ты мне помог. Славный Питер». Питер почти в обмо­роке, он не трога­ется с места и начи­нает плакать. Джерри продол­жает слабе­ющим голосом (смерть вот-вот наступит): «Ты лучше иди. Кто-нибудь может прийти, ты ведь не хочешь, чтобы тебя здесь за­стали? И больше не приходи сюда, это уже не твое место. Ты лишился скамейки, но защитил свою честь. И вот что я тебе скажу, Питер, ты не растение, ты животное. Ты тоже животное. А теперь беги, Питер. (Джерри достает платок и с усилием стирает с ручки ножа отпе­чатки пальцев.) Книгу вот только возьми... Скорей же...» Питер нере­ши­тельно подходит к скамье, хватает книгу, отсту­пает назад. Он неко­торое время колеб­лется, затем убегает. Джерри закры­вает глаза, бредит: «Беги, по­пугай­чики сварили обед... кошки... накры­вают на стол...» Изда­лека разда­ется жалобный вопль Питера: «О БОЖЕ МОЙ!» Джерри с закры­тыми глазами качает головой, презри­тельно пере­драз­ни­вает Питера, и вместе с тем в голосе его мольба: «О... боже... мой». Умирает.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 4.265 ms