Сильфида

Краткое содержание рассказа
Читается за 10 минут(ы)

Мой знакомый Платон Михай­лович решил пере­браться в деревню. Он посе­лился в доме покой­ного дядюшки и первое время вполне блажен­ствовал. От одного вида огромных дере­вен­ских дядюш­киных кресел, в которых вполне можно утонуть, хандра его почти прошла. Признаться, я дивился, читая эти признания. Пред­ста­вить себе Платона Михай­ло­вича в дере­вен­ском наряде, разъ­ез­жа­ющим с визи­тами по соседним поме­щикам — это было выше моих сил. Вместе с новыми друзьями Платон Михай­лович обза­велся и новой фило­со­фией. Он тем и понра­вился соседям, что выказал себя добрым малым, который думает, что лучше ничего не знать, чем столько, сколько наши ученые, и что самое главное — хорошее пище­ва­рение. Излишнее умство­вание, как известно, вредит этому процессу.

Спустя два месяца Платон Михай­лович снова загру­стил. Он уверился неча­янно, что неве­же­ство не спасение. Среди так назы­ва­емых простых, есте­ственных людей также бушуют страсти. Тошно было смот­реть ему, как весь ум этих прак­тичных людей уходил на то, чтобы выиг­рать неправое дело, полу­чить взятку, отомстить своему недругу. Самые невинные их занятия — карточная игра, пьян­ство, разврат... Наскучив сосе­дями, Платон Михай­лович заперся в доме и не велел никого прини­мать. Взор его обра­тился к старинным запе­ча­танным шкафам, остав­шимся после его дядюшки. Упра­ви­тель сказал, что там лежат дядюш­кины книги. Тетушка после смерти дяди велела запе­ча­тать эти шкафы и больше не трогать. С большим трудом упросил Платон Михай­лович старого слугу открыть их. Тот отне­ки­вался, вздыхал и говорил, что грех будет. Однако же барский приказ ему пришлось выпол­нить. Взойдя на мезонин, он отдернул восковые печати, открыл дверцы, и Платон Михай­лович обна­ружил, что совсем не знал своего дядю. Шкафы оказа­лись запол­нены сочи­не­ниями Пара­цельса, Арнольда Вилла­новы и других мистиков, алхи­миков, кабба­ли­стов.

Если судить по подбору книг, то стра­стью дядюшки были алхимия и каббала. Боюсь, Платон Михай­лович тоже заболел этим. Он с усер­дием стал читать книги о первой материи, о душе солнца, о звездных духах. И не только читал, но и подробно об этом мне расска­зывал. Среди прочих книг ему попа­лась одна любо­пытная руко­пись. Что бы, вы думали, в ней было? Ни много ни мало — рецепты для вызы­вания духов. Иной, может, и посме­ялся бы над этим, но Платон Михай­лович уже был захвачен своей мыслью. Он поставил стек­лянный сосуд с водою и стал соби­рать в него солнечные лучи, как пока­зано в руко­писи. Воду эту он каждый день пил. Он полагал, что так всту­пает в связь с духом солнца, который откры­вает его глаза для мира незри­мого и неве­до­мого. Дальше — больше. Мой прия­тель решил обру­читься с Силь­фидой — и с этой целью бросил в воду свой бирю­зовый перстень. Спустя долгое время он заметил в перстне какое-то движение. Платон увидел, как перстень рассы­па­ется и превра­ща­ется в мелкие искры... Тонкие голубые и золотые нити запол­нили всю поверх­ность вазы, посте­пенно бледнея, исчезая и окра­шивая воду в золотой с голу­быми отли­вами цвет. Стоило поста­вить вазу на место — как перстень снова пока­зался на дне. Друг мой убедился, что ему открыто то, что спря­тано от осталь­ного мира, что он стал свиде­телем вели­кого таин­ства природы и просто обязан разо­браться и возве­стить о нем людям.

За опытами Платон Михай­лович совсем забыл о своем деле. Дело же это было хотя и несколько неожи­данное для Платона Михай­ло­вича, но вполне понятное в его поло­жении и, я бы даже сказал, препо-лезное для его состо­яния духа, У одного из соседей он позна­ко­мился, между прочим, с его дочкой Катей. Долго Платон Михай­лович пытался разго­во­рить девушку и побе­дить её природную застен­чи­вость, застав­лявшую крас­неть при каждом обра­щенном к ней слове. Узнав её поближе, он выяснил, что Катенька (как он уже называл её в письмах) не только имеет природный ум и сердце, но и влюб­лена в него.. Отец её намекнул Платону Михай­ло­вичу, что не прочь видеть его своим зятем и готов в этом случае покон­чить миром трид­ца­ти­летнюю тяжбу о нескольких тысячах десятин леса, которые состав­ляли главный доход крестьян Платона Михай­ло­вича. Вот он и заду­мался: не жениться ли ему на сей Катеньке. Катя ему понра­ви­лась, он нашел её девушкой послушной и него­вор­ливой. Словом, он теперь спра­шивал скорее моего благо­сло­вения, чем моего совета. Разу­ме­ется, я реши­тельно написал Платону, что женитьбу его одобряю полно­стью, радуюсь за него и за Катю.

Надо сказать, что иногда на моего прия­теля находят приступы деятель­ности. Так было и в тот раз. Он тут же поскакал к Режен­ским, сделал формальное пред­ло­жение и назначил день свадьбы — сразу же после поста. Он радо­вался, что сделает доброе дело для крестьян, гордился, что пони­мает свою невесту лучше, чем её собственный отец. Платон Михай­лович со свой­ственной ему востор­жен­но­стью находил уже в каждом слове Катеньки целый мир мыслей. Не знаю, был ли он прав, но я не разубеждал его. Решение его пока­за­лось окон­ча­тельным.

И все-таки, признаюсь, мне было как-то не по себе. УЖ больно странные письма я начал полу­чать. Я уже расска­зывал, как Платон Михай­лович уверился, что его перстень в вазе рассы­па­ется на отдельные искры. Потом ему приви­де­лось, что перстень превра­тился в розу. Наконец, он увидел между лепест­ками розы, среди тычинок, мини­а­тюрное суще­ство — женщину, которая была едва приметна глазу. Моего прия­теля очаро­вали её русые кудри, её совер­шенные формы и есте­ственные прелести. От только и делал, что наблюдал за её чудесным сном. Это бы еще полбеды. В последнем письме он объявил, что прекра­щает сношения с миром и целиком посвя­щает себя иссле­до­ванию чудес­ного мира Силь­фиды.

В непро­дол­жи­тельном времени я все же получил письмо, только не от Платона Михай­ло­вича, а от Гаврилы Софро­но­вича Режен­ского, отца Катеньки. Старик страшно обиделся, что Платон Михай­лович пере­стал внезапно ездить к нему, каза­лось, совер­шенно забыл о свадьбе. Наконец он узнал, что друг мой заперся, никого к себе не пускает и все кушанья ему подают через окошко двери. Тут Гаврила Софро­нович забес­по­ко­ился не на шутку. Он вспомнил, что дядю Платона Михай­ло­вича, когда он жил в доме, звали черно­книж­ником. Сам Гаврила Софро­нович в черно­книжие хоть и не верил, но, услыхав, что Платон Михай­лович целыми днями рассмат­ри­вает графин с водой, решил, что друг мой заболел.

С этим письмом и с пись­мами самого Платона Михай­ло­вича я отпра­вился за советом к знако­мому доктору. Выслушав все, доктор поло­жи­тельно уверил меня, что Платон Михай­лович просто сошел с ума, и долго объяснял мне, как это произошло. Я решился и пригласил его к своему прия­телю. Друга моего мы нашли в постели. Он несколько дней ничего не ел, не узнавал нас, не отвечал на наши вопросы. В глазах его горел какой-то огонь. Рядом с ним были листы бумаги. Это была запись вооб­ра­жа­емых его бесед с Силь­фидою. Она звала его с собой, в свой солнечный, цветущий, благо­уха­ющий мир. Ее тяготил мерт­венный хладный земной мир, он причинял ей неопи­су­емые стра­дания.

Совмест­ными усилиями мы вывели Платона Михай­ло­вича из оцепе­нения. Сперва ванна, потом — ложка микс­туры, потом ложка бульона и все сначала. Посте­пенно у боль­ного появился аппетит, он начал оправ­ляться. Я старался гово­рить с Платоном Михай­ло­вичем о вещах прак­ти­че­ских, поло­жи­тельных: о состо­янии имения, о том, как пере­вести крестьян с оброка на барщину. Друг мой слушал все очень внима­тельно. Не проти­во­речил, ел, пил, но участия ника­кого и ни в чем не принимал. Более успеш­ными оказа­лись мои разго­воры о нашей разгульной моло­дости, несколько бутылок лафита, захва­ченные мною с собой, и окро­вав­ленный ростбиф. Платон Михай­лович настолько окреп, что я даже напомнил ему о невесте. Он со мною согла­сился. Я поскакал к буду­щему тестю, уладил спорное дело, а самого Платона одел в мундир и наконец дождался венчания.

Через несколько месяцев я наве­стил молодых. Платон Михай­лович сидел в халате, с трубкой в зубах. Катенька разли­вала чай, светило солнце, в окно загля­ды­вала груша, сочная и спелая. Платон Михай­лович вроде даже обра­до­вался, но вообще был молчалив. Улучив минуту, когда жена вышла из комнаты, я спросил его: «Ну что, брат, разве ты несчастлив?» Я не ожидал простран­ного ответа или благо­дар­ности. Да и что тут сказать? Да только друг мой разго­во­рился. Но какой же странной была его тирада! Он объяснил, что мне надо доволь­ство­ваться похва­лами дядюшек, тетушек и прочих благо­ра­зумных людей. «Катя меня любит, имение устроено, доходы соби­ра­ются исправно. Все скажут, что ты дал мне счастье — и это точно. Но только не мое счастье: ты ошибся нумером. Кто знает, может быть, я художник такого искус­ства, кото­рого еще нет. Это не поэзия, не живо­пись, не музыка <...>. Я должен был открыть это искус­ство, а нынче уже не могу — и все замрет на тысячу лет <...>. Ведь вам надо все разъ­яс­нять, все разло­жить по частям...», — говорил Платон Михай­лович.

Впрочем, это был последний припадок его болезни. Со временем все вошло в норму. Мой прия­тель занялся хозяй­ством и оставил прежние глупости. Правда, говорят, он теперь крепко выпи­вает — не только с сосе­дями, но и один, да ни одной горничной проходу не дает. Но это так, мелочи. Зато он теперь человек, как все другие.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 4.027 ms