Живой

Краткое содержание рассказа
Читается за 7 минут(ы)

Федору Фомичу Кузь­кину, прозван­ному на селе Живым, пришлось уйти из колхоза. И ведь не последним чело­веком в Прудках был Фомич — колхозный экспе­дитор: то мешки добывал для хозяй­ства, то кадки, то сбрую, то телеги. И жена Авдотья рабо­тала так же неуто­мимо. А зара­бо­тали за год шесть­десят два кило­грамма гречихи. Как прожить, если у тебя пятеро детей?

Трудная для Фомича жизнь в колхозе нача­лась с приходом нового пред­се­да­теля Михаила Михай­ло­вича Гузен­кова, до этого чуть ли не всеми район­ными конто­рами успев­шего пору­ко­во­дить: и Потреб­со­юзом, и Загот­скотом, и комби­натом быто­вого обслу­жи­вания, и проч. Невзлюбил Гузенков Фомича за острый язык и неза­ви­симый характер и потому на такие работы его ставил, где дел выше головы, а зара­ботка — ника­кого. Оста­ва­лось — уходить из колхоза.

Вольную жизнь свою Фомич начал косцом по найму у соседа. А тут доярки, занятые по горло на ферме, пова­лили к нему с зака­зами. Только перевел Фомич дух — проживу без колхоза! — как заявился к нему Спиряк Воронок, работник никакой, но по причине родства с брига­диром Пашкой Воро­ниным имеющий в колхозе силу, и предъ­явил Фомичу ульти­матум: или берешь меня в напар­ники, зара­бо­танное — пополам, и тогда оформим тебе косьбу в колхозе как обще­ственную нагрузку, или, если не согла­сишься, мы с пред­се­да­телем объявим тебя туне­ядцем и под закон подведем.

Выставил Живой незва­ного гостя за дверь, а на следу­ющий день на покос к Фомичу приехал сам Гузенков и сразу же во все свое началь­ственное горло: «Ты кто, колхозник или анар­хист? Почему на работу не выхо­дишь?» — «А я из колхоза ушел». — «Нет, голубчик. Так просто из колхоза не уходят. Мы тебе твердое задание дадим и со всеми потро­хами из села выбросим».

К угрозе Фомич отнесся серьезно — совет­ские и колхозные порядки он на своей шкуре испытал. В 35-м послали его на двух­го­дичные курсы младших юристов. Однако не прошло и года, как недо­учив­шихся юристов стали посы­лать пред­се­да­те­лями в колхозы. К этому времени Живой уже понимал меха­нику колхоз­ного руко­вод­ства: тот пред­се­да­тель хорош, который и началь­ство подкрепит сверх­пла­но­выми постав­ками, и своих колхоз­ников накормит. Но при нена­сыт­ности началь­ства или изво­рот­ли­вость нече­ло­ве­че­скую нужно иметь, или без совести жить. Фомич наотрез отка­зался от пред­се­да­тель­ства, за что и вылетел с курсов как «скрытый элемент и сабо­тажник». А в 37-м другая беда: на митинге по случаю выборов в Верховный Совет неудачно пошутил, да еще мест­ного началь­ника, который силой пытался свести его «куда надо», кинул так, что у началь­ника аж калоши с хромовых сапог после­тали. Судила Фомича «тройка». Но Живой и в тюрьме не застрял, в 39-м написал заяв­ление о желании пойти добро­вольцем на финскую войну. Дело его пере­смот­рели и осво­бо­дили. А пока комиссии засе­дали, финская война закон­чи­лась. Досыта пово­евал Фомич на Отече­ственной, оставил на ней три пальца с правой руки, но вернулся с орденом Славы и двумя меда­лями.

...Исклю­чали Фомича из колхоза в районе, куда вызвали повесткой. И пред­се­да­тель­ствовал на засе­дании сам предис­пол­кома товарищ Мотяков, призна­вавший только один принцип руко­вод­ства: «Рога ломать будем!» — и как ни старался урезо­нить Мотя­кова секре­тарь райкома партии Демин, — все ж таки осень 53-го, другие нужны методы, — а поста­но­вило собрание исклю­чить Кузь­кина из колхоза и обло­жить его как едино­лич­ника двойным налогом: в месячный срок сдать 1700 рублей, 80 кг мяса, 150 яиц и две шкуры. Все, все до копе­ечки отдам, клят­венно пообещал Фомич, но вот шкуру сдам только одну — жена может воспро­ти­виться, чтобы я с нее для вас, дармо­едов, шкуру сдирал.

Вернув­шись домой, Фомич продал козу, спрятал ружье и стал ждать конфис­ка­ци­онную комиссию. Те не замеш­ка­лись. Под води­тель­ством Пашки Воро­нина обша­рили дом и, не найдя ничего мате­ри­ально ценного, свели со двора старый вело­сипед. Фомич же сел писать заяв­ление в обком партии: «Я исключен из колхоза за то, что выра­ботал 840 трудо­дней и получил на всю свою ораву из семи человек 62 кг гречихи. Спра­ши­ва­ется, как жить?» — а в конце добавил: «Подходят выборы. Совет­ский народ раду­ется... А моя семья и голо­со­вать не пойдет».

Жалоба срабо­тала. Пожа­ло­вали важные гости из области. Нищета Кузь­киных произ­вела впечат­ление, и снова было засе­дание в районе, только разби­ра­лось уже само­управ­ство Гузен­кова и Мотя­кова. Им — по выго­вору, а Живому — паспорт воль­ного чело­века, мате­ри­альную помощь, да еще и трудо­устроили — сторожем при лесе. Весной же, когда кончи­лось сторо­же­вание, удалось Фомичу устро­иться охран­ником и кладов­щиком при плотах с лесом. Так что и при доме, и при работе оказался Фомич. Бывшее колхозное началь­ство зубами скри­пело, случая поджи­дало. И дожда­лось. Однажды поднялся сильный ветер, волной стало раска­чи­вать и трепать плоты. Еще немного, и оторвет их от берега, разме­тает по всей реке. Нужен трактор, всего на час. И Фомич кинулся в прав­ление за помощью. Не дали трак­тора. Пришлось Фомичу за деньги да за бутылку искать помощ­ника и трак­то­риста — спасли они лес. Когда же Гузенков запретил колхоз­ному мага­зину прода­вать Кузь­киным хлеб, Фомич отбился с помощью корре­спон­дента. И наконец, третий удар после­довал: прав­ление решило отнять у Кузь­киных огород. Фомич уперся, и тогда объявили Живого туне­ядцем, захва­тившим колхозную землю. Устроили в селе суд. Грозило ему заклю­чение. Трудно было, но и на суде вывер­нулся Живой, сооб­ра­зи­тель­ность и острый язык помогли. А тут и судьба расщед­ри­лась — получил Фомич место шкипера на пристани возле своей деревни. Потекла спокойная и нето­роп­ливая летняя жизнь. Зимой хуже, нави­гация закан­чи­ва­ется, прихо­ди­лось плести корзины на продажу. Но снова пришла весна, а с ней и нави­гация, приступил Фомич к своим шкипер­ским обязан­но­стям и вот тут узнал, что пристань его упразд­няют — так новое речное началь­ство решило. Фомич кинулся к этому новому началь­ству и в каче­стве оного обна­ружил своего закля­того друга Мотя­кова, вновь воскрес­шего для руко­во­дящей работы.

И снова перед Федором Фомичом Кузь­киным встал все тот же вечный вопрос: как жить? Он еще не знает, куда пойдет, чем займется, но чувствует, что не пропадет. Не те времена, думает он. Не такой человек Кузькин, чтобы пропасть, думает чита­тель, дочи­тывая финальные строки повести.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 9.433 ms