Тамбовская казначейша

Краткое содержание рассказа
Читается за 10 минут(ы)

Это при царе Алексее Миха­и­ло­виче в степные сии края ссылали бродяг да фаль­ши­во­мо­нет­чиков, а как погу­бер­на­тор­ствовал на опальной Тамбов­щине Гаврила Державин, в ту пору полу­опальный, приоса­нился Тамбов, на многих картах импер­ских кружком отме­тился и мосто­выми обза­велся. Полвека минуло, а не окри­вели три главные улицы, певцом Фелицы спрям­ленные, и будоч­ники, как и при нем, в будках торчат, и трак­тиры, с нуме­рами, благо­ден­ствуют: один «Москов­ский», а другой — «Берлин». Одна беда — скука: невесты в избытке, в женихах — недо­стача. А ежели кого и просва­тают, как раскра­са­вицу Авдотью Нико­лавну — за госпо­дина Бобков­ского, казначея, — так разве ж везение это? Лыс благо­верный, стар да угрюм, и тот еще черт: картежник — и преудачлив. Играет — и по-круп­ному — в собственном доме, колоды, по слухам, крап­леные, со всех уездов понтеры к Бобков­ским слета­ются, иные — на хозяйку загля­ды­ва­ются: «прела­комый кусок»! Флирту «впри­глядку» казначей не препят­ствует, за женой — в оба следит, ревнив, да сам же её и учит, «как бросить вздох иль томный взгляд»; чем крепче, дескать, «влюб­чивый понтер» втюрится, тем скорее проиг­ра­ется. Скуп между тем несносно! С юных лет при казне состоит, а жену «довольно просто» содержит: ни чепцов тебе из Москвы, ни шляпок из Петер­бурга. Но казна­чейша, душенька, и в само­строке тамбов­ском чудо как хороша, и на судьбу, похоже, не ропщет: ступает плавно, держится гордо и смотрит спокойно. Даже изве­стие чрез­вы­чайное, весь «круг дворян­ский» вспо­ло­шившее — «полк-де, улан­ский, в Тамбове зимо­вать будет», — сердеч­ного покоя «краса­вицы в осьм­на­дцать лет» не нару­шает. Даже и вступ­ление в славный городок жданно-желанных улан не подымет лени­вицу с жарких перин.

На весь Тамбов полковая музыка гремит, кони вороные ржут, девы губерн­ские к пыльным окнам прилипли, а у Авдотьи Нико­лаевы — «час лучший утрен­него сна». Кузина мадам Бобков­ской, тоже, заметим, замужняя, — от страсти нездешней к красавцу улану горит-пылает; чуть свет приле­тела, сорокой трещит: и конь у него что картинка!.. Жаль, что всего лишь корнет... Казна­чейша сест­ри­цыной тайне тихо сочув­ствует, очей неза­буд­ковых от вечной канвы не подымая...

Однако ж и Дунечка — не Диана, крепи­лась-крепи­лась, не устояла. Муж, как поча­ев­ни­чали, — в присут­ствие, а жена с руко­де­льем — к окошку, да как раз к тому самому, что на трактир «Москов­ский» выходит. Глядит — и — о, Господи! — «окно в окно» с её опочи­вальней — улан, мужчина и без... Нет-нет, улан, то бишь штаб-ротмистр Гарин, вполне одет. И даже приодет: архалук персид­ский, ермолка цвета спелой вишни «с каймой и кистью золотой», и чубук особенный — узорный, бисерный. Хоть живо­писцу позируй. Но — увы! У тамбов­чанок, а тем паче хоро­шеньких, свои, тамбов­ские, о прили­чиях понятия. Мужчина в нумерах — и без мундира?! Какой позор и срам! Окошко — стук! — захло­пы­ва­ется, зана­ве­сочка опус­ка­ется.

Впрочем, улан доволен: начало есть! Мужчина он холо­стой, вольный, свет пови­давший, не воло­кита, но и не промах, в женских душах не хуже, чем в лошадях, разби­ра­ется. И прав оказы­ва­ется: дня через два бело-розовая казна­чейша опять появ­ля­ется в окне, на этот раз «в забот­ливом наряде». Гарин же, чтобы проучить провин­ци­а­лочку, встает — и едет со двора, и до утра не возвра­ща­ется. И так — три дня подряд. И пред­ставьте — не взбрык­нула кобылка, хоть и с норовом, — наоборот, присми­рела, а вско­рости и осме­лела. Крутят наши герои роман впри­глядку да через улицу, пока Тамбов почи­вает, а казначей в казна­чей­стве с казенной суммой живет как с собственной казной!

Время меж тем течет-утекает, Дуне амурных поси­делок у окошка вроде как и доста­точно, да Гарину уж очень не терпится — не сказонный же он персонаж, чтобы молча взды­хать, — «пора к развязке». Наконец посчаст­ли­ви­лось. На именинных торже­ствах у губерн­ского пред­во­ди­теля улана и казна­чейшу ничего не подо­зре­ва­ющие хозяева усажи­вают рядышком за обеденным столом. И уж тут-то штаб-ротмистр не теря­ется, благо на балконе вовсю наяри­вают полковые трубачи, а соседи по столу отча­янно гремят ножами-вилками-тарел­ками. Дуня в немом восторге, а все-таки в обмен на страстное признание обещает лишь нежную дружбу (таков обычай дере­вен­ский). Нежной дружбой улан наш сыт по горло, да и какой насто­ящий мужчина обра­щает внимание на женский лепет? Особенно ежели видит, что сердце краса­вицы коло­тится-трепещет, плененное и взором его могучим, и пылом зрелым, трид­ца­ти­летним, и мягкими кудрями.

Кое-как скоротав ночь, утречком, еле дождав­шись, пока старый ревнивый муж отъедет в присут­ствие, штаб-ротмистр заяв­ля­ется к Бобков­ским. Слуги дрыхнут. Авдотья Нико­лавна еще у себя, в спальне. А что делает жена, когда мужа нет дома? Не одеваясь и не приче­сы­ваясь, в «шлафоре», сном беспо­койным (уланы... сабли... шпоры) измятом, берется душенька за руко­делие и преда­ется мечтам. Сие приятное занятие преры­вает Гарин, распа­хи­вает дверь и с места в карьер — по-улански — изъяс­няет ситу­ацию: либо Дуня отда­ется ему здесь и сейчас, либо он — и тоже здесь и сейчас — «умрет от писто­лета», то есть застре­лится на глазах у жестокой. Расте­ряв­шаяся пона­чалу (Гарин совсем было поверил: «через минуту для него любви наступит торже­ство»), Авдотья Нико­лавна вдруг вспы­хи­вает от стыда и оттал­ки­вает нетер­пе­ливца: ступайте, дескать, вон, а не то кликну слуг! Сооб­разив, что это не притвор­ство, а упор­ство, и тамбов­скую твер­дыню наскоком-приступом не возь­мешь, улан — о верх всех унижений! — опус­ка­ется на колени и уже не требует, не угро­жает — «молит жалобно». И кто знает, может, и сжали­лась бы Дуня над бедо­лагой, да дверь опять распа­хи­ва­ется настежь: казначей! Сумрачно взглянув друг другу в глаза, сопер­ники расхо­дятся, не проронив ни слова. Вернув­шись к себе в нумер, штаб-ротмистр срочно снаря­жает пули и пистолет. Как бы не так! Вместо прилич­ного вызова на дуэль казначей присы­лает обид­чику непри­личное пригла­шение «на вистик».

Гарин в раздумье: нет ли здесь какого подвоха? Но насту­пает вечер, и, глянув в окно, он видит, что у соседа и впрямь гости: «дом полон, что за осве­щенье!» Встре­чает улана сама хозяйка — холодно, как чужого, об утренней сцене ни слова. Обес­ку­ра­женный, Гарин проходит дальше, в кабинет, где его ждет еще один сюрприз: казначей — сама любез­ность, потчует обид­чика варе­ньем, собствен­но­ручно подносит шампан­ское. Игра между тем наби­рает обороты, из благо­ра­зумной стано­вится азартной. Проиг­равшие бледны, рвут карты, кричат, счаст­ливцы же звонко чока­ются стака­нами, а казначей-банкомет мрачнее тучи: впервые в жизни удача выскаль­зы­вает из рук, и, взбе­сив­шись, он спус­кает все, дочиста: собственный дом и «все, что в нем или при нем» (мебель, коляску, лошадей, хомуты и даже Дунеч­кины сережки). Время, однако, позднее, свечи дого­рают, скоро и светать начнет, понтеры выдох­лись — не разой­тись ли по домам? — да и проиг­рав­шийся банкомет в трансе. Пора, пора закруг­ляться! И вдруг казначей, словно очнув­шись, просит игроков не расхо­диться и позво­лить ему еще одну, последнюю «талью», чтоб отыг­рать именье — «иль проиг­рать уж и жену». Понтеры в ужасе — какое злодей­ство! — один лишь Гарин прини­мает злодей­ское условье. Авдотья Нико­лавна, забив­шись в кресло, ни жива ни мертва, но собрав­шимся не до пере­жи­ваний несчастной краса­вицы, ведь идет нешу­точная битва. Улан играет отча­янно, и судьба, посме­яв­шись напо­следок, окон­ча­тельно отво­ра­чи­ва­ется от старика Бобков­ского — «жребий выпал час настал». В тишине, ни единого слова не произ­нося, «медленно и плавно» подходит к игор­ному столу проиг­ранная казна­чейша — ни слез, ни исте­рики, ни упреков! Молча смотрит на мужа и молча бросает ему в лицо свое венчальное кольцо. И — в обморок. Улан, не будь дурак, не мешкая, хватает выигрыш в охапку и отправ­ля­ется восвояси, благо нести неда­леко, да и не тянет ноша, ежели своя.

А что потом, спро­сите? А ничего. С недельку посу­да­чили, девы губерн­ские улана осудили, казначей попро­бовал найти защит­ников и, кажется, нашел нескольких, но ни дуэли, ни доброй ссоры за сим не после­до­вало. Тамбов, мило­стивые госу­дари, это Тамбов. В Тамбове все спокойно.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 3.035 ms