Поединок

Краткое содержание рассказа
Читается за 9 минут(ы)

Вернув­шись с плаца, подпо­ручик Ромашов подумал: «Сегодня не пойду: нельзя каждый день надо­едать людям». Ежедневно он проси­живал у Нико­ла­евых до полу­ночи, но вечером следу­ю­щего дня вновь шел в этот уютный дом.

«Тебе от барыни письма пришла», — доложил Гайнан, черемис, искренне привя­занный к Рома­шову. Письмо было от Раисы Алек­сандровны Петерсон, с которой они грязно и скучно (и уже довольно давно) обма­ны­вали её мужа. Приторный запах её духов и пошло-иг­ривый тон письма вызвал нестер­пимое отвра­щение. Через полчаса, стес­няясь и досадуя на себя, он постучал к Нико­ла­евым. Владимир Ефимыч был занят. Вот уже два года подряд он прова­ливал экза­мены в академию, и Алек­сандра Петровна, Шурочка, делала все, чтобы пос­ледний шанс (посту­пать дозво­ля­лось только до трех раз) не был упу­щен. Помогая мужу гото­виться, Шурочка усвоила уже всю программу (не дава­лась только балли­стика), Володя же продви­гался очень мед­ленно.

С Ромочкой (так она звала Рома­шова) Шурочка приня­лась обсуж­дать газетную статью о недавно разре­шенных в армии поединках. Она видит в них суровую для россий­ских условий необ­хо­ди­мость. Иначе не выве­дутся в офицер­ской среде шулера вроде Арча­ков­ского или пьяницы вроде Назан­ского. Ромашов не был согласен зачис­лять в эту компанию Назан­ского, гово­рив­шего о том, что способ­ность лю­бить дается, как и талант, не каждому. Когда-то этого чело­века отвер­гла Шурочка, и муж её нена­видел пору­чика.

На этот раз Ромашов пробыл подле Шурочки, пока не заго­во­рили, что пора спать.

На ближайшем же полковом балу Ромашов набрался храб­рости сказать любов­нице, что все кончено. Петер­со­ниха покля­лась ото­мстить. И вскоре Нико­лаев стал полу­чать анонимки с наме­ками на особые отно­шения подпо­ру­чика с его женой. Впрочем, недоб­ро­жела­телей хватало и помимо нее. Ромашов не позволял драться унтерам и реши­тельно возражал «данти­стам» из числа офицеров, а капи­тану Сливе пообещал, что подаст на него рапорт, если тот позволит бить солдат.

Недо­вольно было Рома­шовым и началь­ство. Кроме того, станови­лось все хуже с день­гами, и уже буфетчик не отпускал в долг даже си­гарет. На душе было скверно из-за ощущения скуки, бессмыс­ленности службы и одино­че­ства.

В конце апреля Ромашов получил записку от Алек­сандры Петров­ны. Она напо­ми­нала об их общем дне именин (царица Алек­сандра и её верный рыцарь Георгий). Заняв денег у подпол­ков­ника Рафаль­ского, Ромашов купил духи и в пять часов был уже у Нико­ла­евых. Пик­ник полу­чился шумный. Ромашов сидел рядом с Шурочкой, почти не слушал разгла­голь­ство­вания Осад­чего, тосты и плоские шутки офице­ров, испы­тывая странное состо­яние, похожее на сон. Его рука иногда каса­лась Шуроч­киной руки, но ни он, ни она не глядели друг на друга. Нико­лаев, похоже, был недо­волен. После застолья Ромашов по­брел в рощу. Сзади послы­ша­лись шаги. Это шла Шурочка. Они сели на траву. «Я в вас влюб­лена сегодня», — призна­лась она. Ромочка приви­делся ей во сне, и ей ужасно захо­те­лось видеть его. Он стал це­ловать её платье: «Саша... Я люблю вас...» Она призна­лась, что её вол­нует его близость, но зачем он такой жалкий. У них общие мысли, желания, но она должна отка­заться от него. Шурочка встала: пойдем­те, нас хватятся. По дороге она вдруг попро­сила его не бывать больше у них: мужа осаждают аноним­ками.

В сере­дине мая состо­ялся смотр. Корпусный командир объехал выстро­енные на плацу роты, посмотрел, как они марши­руют, как вы­полняют ружейные приемы и пере­стра­и­ва­ются для отра­жения не­ожиданных кава­ле­рий­ских атак, — и остался недо­волен. Только пятая рота капи­тана Стель­ков­ского, где не мучили шаги­стикой и не крали из общего котла, заслу­жила похвалу.

Самое ужасное произошло во время цере­мо­ни­аль­ного марша. Ещё в начале смотра Рома­шова будто подхва­тила какая-то радостная волна, он словно бы ощутил себя частицей некой грозной силы. И те­перь, идя впереди своей полу­роты, он чувствовал себя пред­метом об­щего восхи­щения. Крики сзади заста­вили его обер­нуться и поблед­неть. Строй смешался — и именно из-за того, что он, подпо­ручик Ромашов, возне­сясь в мечтах к подне­бесью, все это время смещался от центра рядов к правому флангу. Вместо восторга на его долю при­шелся публичный позор. К этому приба­ви­лось объяс­нение с Николае­вым, потре­бо­вавшим сделать все, чтобы прекра­тить поток анонимок, и ещё — не бывать у них в доме.

Пере­бирая в памяти случив­шееся, Ромашов неза­метно дошагал до желез­но­до­рож­ного полотна и в темноте разглядел солдата Хлеб­нико­ва, предмет изде­ва­тельств и насмешек в роте. «Ты хотел убить себя?» — спросил он Хлеб­ни­кова, и солдат, захле­бы­ваясь рыда­ниями, рассказал, что его бьют, смеются, взводный вымо­гает деньги, а где их взять. И учение ему не под силу: с детства мается грыжей.

Рома­шову вдруг свое горе пока­за­лось таким пустячным, что он обнял Хлеб­ни­кова и заго­ворил о необ­хо­ди­мости терпеть. С этой поры он понял: безликие роты и полки состоят из таких вот боле­ющих своим горем и имеющих свою судьбу Хлеб­ни­ковых.

Вынуж­денное отда­ление от офицер­ского обще­ства позво­лило со­средо­то­читься на своих мыслях и найти радость в самом процессе рождения мысли. Ромашов все яснее видел, что суще­ствует только три достойных призвания: наука, искус­ство и свободный физи­че­ский труд.

В конце мая в роте Осад­чего пове­сился солдат. После этого проис­шествия нача­лось беспро­будное пьян­ство. Сначала пили в собрании, потом двину­лись к Шлей­ферше. Здесь-то и вспыхнул скандал. Бек-Агамалов бросился с шашкой на присут­ству­ющих («Все вон отсю­да!»), а затем гнев его обра­тился на одну из бары­шень, обозвавшую его дураком. Ромашов пере­хватил кисть его руки: «Бек, ты не уда­ришь женщину, тебе всю жизнь будет стыдно».

Гульба в полку продол­жа­лась. В собрании Ромашов застал Осад­чего и Нико­лаева. Последний сделал вид, что не заметил его. Вокруг пели. Когда наконец воца­ри­лась тишина, Осадчий вдруг затянул пани­хиду по само­убийце, пере­межая её гряз­ными руга­тель­ствами. Рома­шова охва­тило бешен­ство: «Не позволю! Молчите!» В ответ почему-то уже Нико­лаев с иско­вер­канным злобой лицом кричал ему: «Сами позори­те полк! Вы и разные Назан­ские!» «А при чем же здесь Назан­ский?

Или у вас есть причины быть им недо­вольным?» Нико­лаев замахнул­ся, но Ромашов успел выплес­нуть ему в лицо остатки пива.

Нака­нуне засе­дания офицер­ского суда чести Нико­лаев попросил против­ника не упоми­нать имени его жены и анонимных писем. Как и следо­вало ожидать, суд опре­делил, что ссора не может быть оконче­на прими­ре­нием.

Ромашов провел большую часть дня перед поединком у Назан­ского, который убеждал его не стре­ляться. Жизнь — явление удиви­тель­ное и непо­вто­римое. Неужели он так привержен воен­ному сословию, неужели верит в высший будто бы смысл армей­ского порядка так, что готов поста­вить на карту само свое суще­ство­вание?

Вечером у себя дома Ромашов застал Шурочку. Она стала гово­рить, что потра­тила годы, чтобы устроить карьеру мужа. Если Ромочка отка­жется ради любви к ней от поединка, то все равно в этом будет что-то сомни­тельное и Володю почти наверное не допу­стят до экза­мена. Они непре­менно должны стре­ляться, но ни один из них не должен быть ранен. Муж знает и согласен. Прощаясь, она заки­нула руки ему за шею: «Мы не увидимся больше. Так не будем ничего бо­яться... Один раз... возьмем наше счастье...» — и прильнула горя­чими губами к его рту.

В офици­альном рапорте полко­вому коман­диру штабс-капитан Диц сообщал подроб­ности дуэли между пору­чиком Нико­ла­евым и подпо­ру­чиком Рома­шовым. Когда по команде против­ники пошли друг другу навстречу, поручик Нико­лаев произ­ве­денным выстрелом ранил подпо­ру­чика в правую верхнюю часть живота, и тот через семь минут скон­чался от внут­рен­него крово­из­ли­яния. К рапорту прилага­лись пока­зания млад­шего врача г. Знойко.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 3.729 ms