Молох

Краткое содержание рассказа
Читается за 20 минут(ы)

Действие повести проис­ходит на стале­ли­тейном заводе в конце XIX — начале XX веков.

Завод­ской гудок протяжно ревел, возвещая начало рабо­чего дня. Мутный рассвет дожд­ли­вого авгу­стов­ского дня придавал ему оттенок тоски и угрозы. Гудок застал инже­нера Андрея Ильича Боброва за чаем. В последнее время Андрей Ильич сильно страдал бессон­ницей. Причиной этому была давняя привычка к морфию, с которой Бобров недавно начал упорную борьбу. Из окна Андрею Ильичу было видно небольшое квад­ратное озеро, окру­жённое лохма­тыми ветлами. Всё было серо и блекло. В семь часов, надев на себя клеен­чатый плащ с капю­шоном, Бобров вышел из дому. Как всегда, он чувствовал себя нехо­рошо по утрам, но хуже всего на него действовал тот душевный разлад, который он примечал в себе с недав­него времени. Бобров не мог смот­реть на жизнь с прак­ти­че­ской точки зрения, как его това­рищи-инже­неры. С каждым днём в нём нарас­тало отвра­щение, почти ужас, к службе на заводе. Инже­нерное дело не удовле­тво­ряло его, и, если бы не желание матери, он оставил бы институт ещё на третьем курсе. Бобров срав­нивал себя с чело­веком, с кото­рого живьём содрали кожу.

Наруж­ность у Боброва была неяркая. Он был невысок ростом и довольно худ. Прежде всего бросался в глаза большой белый лоб. Густые, неровные брови сходи­лись у пере­носья, придавая его тёмным глазам строгое выра­жение. Губы у Андрея Ильича были тонкие, но не злые, и немного несим­мет­ричные; усы и борода маленькие, жидкие, беле­со­ватые. Прелесть его некра­си­вого лица заклю­ча­лась в улыбке. Когда Бобров смеялся, его лицо дела­лось привле­ка­тельным.

Бобров взобрался на пригорок, и ему откры­лась пано­рама завода. Это был насто­ящий город, весь пропи­танный запахом серы и желез­ного угара, оглу­ша­емый вечно несмол­ка­ющим грохотом. Тысячи людей суети­лись здесь, точно муравьи на мура­вей­нике. Это была страшная и захва­ты­ва­ющая картина. Глядя на тяжёлый труд рабочих, Бобров сам как будто бы испы­тывал часть их физи­че­ских стра­даний, и ему стано­ви­лось стыдно за своё благо­по­лучие.

Андрей Ильич стоял возле сварочной печи, когда к нему подошёл один из сослу­живцев — Стани­слав Ксаве­рьевич Свежев­ский. Этот человек с всегда немного согнутой фигурой, вечно заис­ки­ва­ющий перед кем-то и распус­ка­ющий сплетни, очень не нравился Боброву. Свежев­ский сообщил, что к ним на завод приедет один из членов прав­ления, милли­онер Василий Терен­тьевич Квашнин для закладки новой доменной печи. Квашнин был огромным, толстым чело­веком с рыжими воло­сами, известным люби­телем вкусной еды и красивых женщин. По Санкт-Петер­бургу о нём ходили пикантные истории.

Вернув­шись с завода и наскоро пообедав, Бобров приказал своему кучеру Митро­фану осед­лать Фарва­тера, и отпра­вился с визитом к Зиненкам. Семья Зиненок, живущая в Шепе­тов­ской экономии, состояла из отца, матери и пятерых дочерей. Отец заве­довал складом на заводе и нахо­дился под башмаком у своей жены Анны Афана­сьевны. Каждой из дочерей в семье было отве­дено своё амплуа. Старшая, Мака, девица с рыбьим профилем, поль­зо­ва­лась репу­та­цией ангела. Бета счита­лась умницей, носила пенсне, и даже как-то хотела посту­пить на курсы. Третья дочь, Шурочка, избрала специ­аль­но­стью игру в дурачки со всеми холо­стыми инже­нерам по очереди. Нина счита­лась в семье общей люби­мицей, изба­ло­ванным, но прелестным ребёнком. Она была совер­шенно не похожа на сестёр с их массив­ными фигу­рами и грубо­ва­тыми, вуль­гар­ными лицами. Неиз­вестно, откуда у Нины взялась эта нежная, хрупкая фигурка, почти аристо­кра­ти­че­ские руки, хоро­шенькое смуг­ло­ватое личико, маленькие ушки и тонкие пышные волосы. Роди­тели возла­гали на неё большие надежды, и поэтому ей было позво­лено гораздо больше, чем её сёстрам. Младшей, Кассе, испол­ни­лось только четыр­на­дцать лет, но она далеко превзошла сестёр пышно­стью форм, и её фигура вызы­вала пристальные взоры завод­ской моло­дёжи.

Это разде­ление семейных преле­стей было известно всем. С утра до вечера в доме Зиненок толк­лись инже­неры и студенты-прак­ти­канты, но Боброва там недо­люб­ли­вали. Мещан­ские вкусы мадам Зиненко оскорб­ля­лись пове­де­нием Андрея Ильича. Бобров чувствовал эту глухую вражду, но всё равно продолжал бывать у Зиненок. Причиной тому была Нина. Андрей Ильич не знал, любил ли он её. Когда он не видел Нину несколько дней, то начинал скучать по ней, но стоило ему побы­вать у Зиненок три вечера подряд, как его начи­нало томить их обще­ство, их неиз­менные шаблонные разго­воры. В душе Боброва чере­до­ва­лась тоска по Нине с отвра­ще­нием к скуке и манер­ности её семьи.

В этот вечер Боброву удалось остаться наедине с Ниной на балконе. Тёплый вечер, луна и присут­ствие Нины подей­ство­вали на него, он всё больше скло­нялся к мысли о женитьбе и был уверен, что Нина разде­ляет его чувства. В гостиной разговор шёл о Кваш­нине. Анна Афана­стевна гово­рила, что завтра поведёт своих девочек на вокзал, где состо­ится торже­ственная встреча. Гово­рили, что у Кваш­нина триста тысяч годо­вого дохода, и эта цифра точно наэлек­три­зо­вала всё обще­ство. Сердце Боброва похо­ло­дело и сжалось. Он тихонько отыскал шляпу и вышел на крыльцо. Его ухода так никто и не заметил.

У себя дома Бобров застал своего хоро­шего друга, доктора Гольд­берга. Он искренне любил этого крот­кого еврея за его разно­сто­ронний ум и страсть к спорам отвле­чен­ного свой­ства. Такой спор начался и теперь. Бобров считал свой труд беспо­лезным, бесцельным. Гольд­берг, возражая, говорил, что своим трудом инженер двигает вперёд прогресс.

— Не гово­рите мне о пользе! — закричал Бобров. — Каждый рабочий отдаёт пред­при­ни­ма­телю три месяца своей жизни в год, неделю — в месяц или шесть часов в день. Двое суток работы всего завода пожи­рают целого чело­века! Медные господа, Молох и Дагон, покрас­нели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привёл.

Эта свое­об­разная мате­ма­тика пора­зила не только Гольд­берга, но и самого Боброва. Андрей Ильич распахнул окно, и Гольд­берг увидел завод, над которым стояло огромное красное колеб­лю­щееся зарево. Элек­три­че­ские огни приме­ши­вали к пурпур­ному свету раска­лён­ного железа свой голу­бо­ватый мерт­венный отблеск. Несмол­ка­емый лязг и грохот нёсся оттуда.

— Вот он — Молох, требу­ющий тёплой чело­ве­че­ской крови! — кричал Бобров, простирая в окно свою тонкую руку. Охва­ченный жало­стью и страхом, доктор Гольд­берг уложил Боброва в постель, и долго сидел возле него, гладя его по голове и говоря ласковые, успо­ко­и­тельные слова.

На другой день состо­я­лась торже­ственная встреча Василия Терен­тье­вича Кваш­нина на станции Иван­ково. Уже к один­на­дцати часам туда съеха­лось всё завод­ское прав­ление во главе с дирек­тором, Сергеем Вале­рья­но­вичем Шелков­ни­ковым. Немногие знали, что Шелков­ников был дирек­тором только на бумаге. В действи­тель­ности всеми делами ворочал бель­гий­ский инженер Андреа, полу­поляк, полу­швед по нацио­наль­ности. Присут­ство­вало здесь и семей­ство Зиненок. При виде их Андрей Ильич испы­таль одновре­менно два смутных чувства. С одной стороны, ему стало стыдно за бестактный приезд этого семей­ства; с другой стороны, он обра­до­вался, увидев Нину. В его больной, издёр­ганной душе вдруг зажглось нестер­пимое желание нежной деви­че­ской любви, жажда успо­ко­и­тельной женской ласки.

Бобров искал случая подойти к Нине, но она всё время была занята. Случай этот пред­ста­вился, когда все вышли на плат­форму. На несколько минут Андрей Ильич остался наедине с Ниной, но признаться ей в своих чувствах снова не смог. Его смущала двой­ствен­ность в харак­тере Нины, когда из нежной, утон­чённой девушки она вдруг превра­ща­лась в провин­ци­альную барышню с шаблонным набором фраз. Нина гово­рила, что она продукт той среды, в которой выросла и сознаёт свою обыден­ность, но не может с ней бороться и сознаёт её тяжесть только во время общения с Бобровым, потому что никогда не встре­чала такого чело­века, как он. Ей каза­лось, что она говорит искренне. Под влия­нием момента Нина чувство­вала потреб­ность гово­рить Боброву приятное.

Едва Андрей Ильич набрался муже­ства, чтобы произ­нести признание, как из-за пово­рота железной дороги выскочил курьер­ский поезд. Квашнин был одним из акци­о­неров N-ской железной дороги и ездил в собственном вагоне. Из окна вагона Квашнин заметил Нину и сразу же заин­те­ре­со­вался ею. Выслушав короткий доклад, Квашнин вышел из вагона на застек­лённую площадку. Он стоял за стек­лянной стеной, похожий на япон­ского идола грубой работы. Встре­ча­ющие смот­рели на Кваш­нина с подо­бо­стра­стием, почти с испугом. Заглянув в лицо Нины, Бобров с горечью заметил на нём ту же улыбку и тот же тревожный страх дикаря, взира­ю­щего на своего идола.

Закладка новой домны и молебен состо­я­лись через четыре дня после приезда Кваш­нина. На молебне присут­ство­вали почти три тысячи рабочих. Что-то стихийное, могучее и в то же время детское, трога­тельное почу­ди­лось Боброву в этой общей молитве серой огромной массы. Завтра рабочие примутся за свой тяжкий труд. Кому-то из них уже пред­на­чер­тано судьбой попла­титься на этом труде жизнью. И не об этом ли думают они теперь, отве­шивая низкие поклоны. От этих мыслей по спине и затылку Андрея Ильича пробе­гала холодная волна нерв­ного возбуж­дения.

После молебна акци­о­неров провели по заводу, пока­зывая по очереди все цеха. В конце все собра­лись в отде­лении паровых котлов. Это было «сердце завода». Шелков­ников повёл гостей на торже­ственный обед, а Бобров остался около паровых котлов. Стоя на краю глубокой каменной ямы, он смотрел на тяжёлую работу коче­гаров. Боброву каза­лось, что они кормят нена­сытное, прожор­ливое чудище. К нему подошёл доктор Гольд­берг. Бобров рассказал ему, как легко можно уничто­жить этого Молоха, доста­точно только как следует раска­лить котёл, а потом пустить в него холодную воду. Бобров шутил, но голос его был странно серьёзен, а глаза смот­рели сурово и печально. На обед Андрей Ильич не пошёл — он терпеть не мог «инже­нерных обедов».

Злые языки начали звонить. Никто не сомне­вался в насто­ящей причине внезап­ного сбли­жения Кваш­нина с семей­ством Зиненок. Квашнин ежедневно проводил у них вечера, а по утрам приглашал бары­шень к себе на завтрак. Отно­си­тельно всех пятерых девиц, Квашнин вёл себя как холо­стой и весёлый дядюшка, исполняя все их капризы и осыпая доро­гими подар­ками. Посто­янным гостем в доме Зиненок сделался Свежев­ский. Его никто не звал, он явился сам и сразу сумел стать необ­хо­димым для всех членов семьи. Чутьё подска­зы­вало ему, что обсто­я­тель­ства скла­ды­ва­ются весьма удобно для его будущей карьеры. Квашнин же молча терпел Свежев­ского в своём присут­ствии. Всё это стало известно Боброву, но его волно­вало лишь то, что сплетня может задеть грязным хвостом и Нину. Ревность была чужда довер­чивой натуре Андрея Ильича.

Все эти дни Бобров вспо­минал разговор на вокзале. Его неудер­жимо тянуло к Зиненкам, но стес­няло присут­ствие Кваш­нина, и Андрей Ильич с нетер­пе­нием ждал его отъезда. Однако, случай помог ему увидеться с Ниной до отъезда Кваш­нина. Это произошло в воскре­сенье через два дня после торже­ства во время прогулки верхом. Нина ехала на англий­ской кобыле, пода­ренной Кваш­ниным, сопро­вождал её Свежев­ский. Нина пригла­сила Боброва на шикарный пикник, который Квашнин устра­ивал для неё в среду в Бешеной балке. Бобров не хотел ехать, но Нина настояла на этом. Прощаясь с ней, Андрей Ильич чувствовал через перчатку тепло её руки, а тёмные глаза Нины смот­рели влюб­лённо.

На пикник было пригла­шено до девя­носта человек. Все они собра­лись на плат­форме желез­но­до­рожной станции. Первым сюрпризом Кваш­нина оказался экстренный поезд, обильно укра­шенный цветами. Он должен был отвезти участ­ников пикника на 303-ю версту, откуда до Бешеной балки оста­ва­лось пройти не более пятисот шагов. Ещё с утра на вокзале начали соби­раться жёны, сёстры и матери рабочих. На расспросы стан­ци­он­ного началь­ства они отве­чали, что им нужно «рыжего и толстого началь­ника». Едва появился Василий Терен­тьевич, они кину­лись к нему с просьбой утеп­лить их бараки и поста­вить печи для приго­тов­ления еды. Квашнин уверенно пообещал испол­нить их просьбу как можно быстрее, а потом сказал впол­го­лоса Шелков­ни­кову:

— Вы распо­ря­ди­тесь, чтобы завтра сложили около бараков воза два кирпича. Это их надолго утешит. Пусть любу­ются.

Пове­дение Нины смутило Андрея Ильича. Он с волне­нием ждал на станции её приезда и верил в своё близкое счастье, но Нина даже не взгля­нула на него. Когда же Андрей Ильич подошёл, чтобы помочь Нине выйти из коляски, она быстро и легко выско­чила из экипажа с другой стороны. По лицу Анны Афана­сьевны Бобров понял, что она не одоб­ряет их отно­шений. Тем не менее, Бобров решил поехать на пикник и добиться от Нины ответа.

Окру­жённая лесом площадка для пикника была усыпана мелким песком. На одном её конце стоял вось­ми­гранный пави­льон, укра­шенный флагами и зеленью, на другом — крытая эстрада для музы­кантов. В пави­льоне были накрыты столы. Две недели назад эта площадка пред­став­ляла собой косогор, усеянный редкими кустами. Как только пригла­шённые пока­за­лись на площадке, оркестр заиграл марш, а потом вальс. Нача­лись танцы. Бобров не любил танце­вать, но всё же решил пригла­сить Нину на кадриль, чтобы во время танца объяс­ниться с ней, но оказа­лось, что все танцы у Нины распи­саны. Давно знакомая, тупая и равно­душная тоска овла­дела Бобровым. Разме­ренные звуки музыки отзы­ва­лись головной болью. Но он ещё не потерял надежды.

Когда стало смер­каться, вокруг пави­льона зажгли длинные цепи из разно­цветных китай­ских фона­риков, а с обоих концов площадки вспых­нули осле­пи­тельным голу­бо­ватым светом два элек­три­че­ских прожек­тора. Бал всё длился. Бобров сумел остаться с Ниной наедине только около девяти часов вечера. Он решил во что бы то не стало заста­вить её объяс­ниться. Сначала Нина пыта­лась избе­жать разго­вора, но потом призна­лась, что это воля её матери. Тут же явилась Анн Афана­сьевна и увела дочь за руку, по дороге прика­зывая ей пригла­сить на танец Кваш­нина. Точно в далёком сером тумане видел Бобров, как Нина выпол­няла мате­рин­ский приказ.

Гремя стульями, обще­ство сади­лось за столы, но Бобров продолжал стоять там, где оста­вила его Нина. Слёз не было, но что-то жгучее щипало глаза, и в горле стоял сухой и колючий клубок. Боброва нашёл доктор Гольд­берг и увлёк его за стол. Соседом Боброва с другой стороны оказался Андреа. Он был пьян. Только полгода спустя стало известно, что этот трудо­лю­бивый, талант­ливый человек, эруди­ро­ванный и гово­рящий на всех евро­пей­ских языках, каждый вечер напи­вался в одино­че­стве до потери сознания. Бобров тоже решил выпить коньяку, надеясь, что от этого ему станет легче. Но вино не оказы­вало на него ника­кого действия. Наоборот, ему стано­ви­лось ещё тоск­ливее.

Между тем из-за стола поднялся Квашнин с бокалом шампан­ского в руке и произнёс напы­щенную речь, после которой все кричали ему «Ура!». Потом нача­лась какая-то оргия крас­но­речия. Неко­торые тосты были двусмыс­ленны и игриво непри­личны. Вдруг опять поднялся Квашнин и объявил о помолвке Нины и Свежев­ского. Андреа, услы­шавший рядом с собой мучи­тельный стон, обер­нулся и увидел бледное лицо Боброва, иска­жённое внут­ренним стра­да­нием. Андре уверенно поднялся и произнёс ироничный тост, в котором поздравил Свежев­ского с назна­че­нием на пост управ­ля­ю­щего делами прав­ления обще­ства. Это назна­чение было свадебным подарком для молодых от Кваш­нина. Андре пожелал жениху удачи на новом поприще в Петер­бурге.

Речь его была прервана громким лоша­диным топотом. Из чащи вынырнул человек с пере­ко­шенным от ужаса лицом. Это был десятник, он сообщил, что на заводе беспо­рядки. Нача­лась паника и давка. Кто-то погасил элек­три­че­ские фонари, и это ещё больше усилило общее смятение. Бледный полу­свет зани­ма­ю­ще­гося дня придавал этой картине страшный, почти фанта­сти­че­ский характер. Бобров никак не мог найти Митро­фана. Вдруг над толпой заго­релся яркий факел, люди стре­ми­тельно рассту­пи­лись, и по обра­зо­вав­шейся дороге поехал на своей тройке серых лошадей Квашнин. На мгно­вение Боброву пока­за­лось, что это едет вовсе не Квашнин, а какое-то окра­вав­ленное, урод­ливое и грозное боже­ство, похожее на идола восточных культов. Бобров задрожал от бессиль­ного бешен­ства. Обер­нув­шись, Андрей Ильич обна­ружил, что стоит возле своей пролётки. Он сел в неё и велел Митро­фану гнать на завод.

На гори­зонте огромное зарево отра­жа­лось в ползущих по небу тучах. Бобров смотрел на него, и торже­ству­ющее злорад­ство шеве­ли­лось в нём. Дерзкий тост Андре открыл ему глаза на всё: и на холодную сдер­жан­ность Нины, и на него­до­вание её мамаши, и на близость Свежев­ского к Василию Терен­тье­вичу, и на сплетни об ухажи­вании за Ниной самого Кваш­нина. Выпитое вино не опья­нило Андрея Ильича. Его мысль рабо­тала быстро, ярко и беспо­ря­дочно, как в горячке.

Вскоре стал виден завод, окутанный молочно-розовым дымом. Сзади, точно испо­лин­ский костёр, горел лесной склад. Красное зарево пожара отра­жа­лось в бурой воде четы­рёх­уголь­ного пруда. Плотина этого пруда была покрыта огромной чёрной толпой, которая словно кипела. В Боброва поле­тели камни, один удар пришёлся немного выше виска. Потекла тёплая, липкая кровь. Вдруг лошади стали. Впереди Бобров увидел чёрную, неровную стену, которая оказа­лась тесной толпой рабочих. Пройдя несколько шагов вперёд, Бобров заблу­дился. Ослабев от всего произо­шед­шего, он потерял сознание. Очнув­шись от обмо­рока, Бобров обна­ружил, что нахо­дится возле завода. Он с трудом поднялся на ноги и пошёл по направ­лению к доменным печам.

Бобров бродил между опустевших завод­ских зданий и говорил сам с собою вслух. Ему хоте­лось удер­жать, привести в порядок разбе­га­ю­щиеся мысли. Бобров чувствовал, что ему надо сделать что-то большое и важное, но что именно — он забыл и никак не мог вспом­нить. В один из светлых проме­жутков сознания он увидел себя стоящим над коче­гарной ямой. Ему с необы­чайной ярко­стью вспом­нился недавний разговор с доктором на этом самом месте. Коче­гаров на месте не было. Андрей Ильич спрыгнул вниз, схватил лопату и принялся совать уголь в оба топочных отвер­стия, лукаво улыбаясь и издавая бессмыс­ленные воскли­цания. Болез­ненная и мсти­тельная мысль овла­де­вала им всё больше. Наконец всё было готово, оста­лось только повер­нуть маленький вентиль, но непри­вычная работа утомила Боброва, и этого послед­него движения он не сделал.

Солнце уже подня­лось над гори­зонтом, когда Андрей Ильич пришёл в завод­скую боль­ницу. Вид у Боброва был ужасный. Он стал умолять Гольд­берга вколоть ему морфия. Доктор взял его за руку и увёл в другую комнату, где попы­тался отго­во­рить его от этого роко­вого шага. Это ему не удалось. Доктор вздохнул и вынул из аптеч­ного шкафа футляр со шприцем. Вскоре Бобров уже лежал на диване в глубоком сне. Сладкая улыбка играла на его бледном лице. Доктор осто­рожно обмывал его голову.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 3.708 ms