Адам и Ева

Краткое содержание рассказа
Читается за 9 минут(ы)

Художник Агеев жил в гости­нице, в северном городе, приехал сюда писать рыбаков. Стояла осень. Над городом, над сизо-бурыми, заво­ло­чен­ными измо­росью лесами неслись с запада низкие, свиса­ющие облака, по десять раз на день начи­нало моро­сить, и озеро подни­ма­лось над городом свин­цовой стеной. Утром Агеев подолгу лежал, курил натощак, смотрел на небо. Дождав­шись двена­дцати, когда откры­вался буфет, он спус­кался вниз, брал коньяку и медленно выпивал, посте­пенно чувствуя, как хорошо ему стано­вится, как любит он всех и все — жизнь, людей, город и даже дождь. Потом выходил на улицу и бродил по городу часа два. Возвра­щался в гости­ницу и ложился спать. А к вечеру снова спус­кался вниз в ресторан — огромный чадный зал, который он уже почти нена­видел.

Так провел Агеев и этот день, а на другой к двум часам пошел на вокзал встре­чать Вику. Он пришел раньше времени, от нечего делать зашел в буфет, выпил и вдруг испу­гался мысли, что Вика приез­жает. Он почти не знал её — два раза только встре­ча­лись, и когда он пред­ложил ей прие­хать к нему на Север, она вдруг согла­си­лась. Он вышел на перрон. Поезд подходил. Вика первая увидела его и оклик­нула. Она была очень хороша, а в одежде её, в спутанных волосах, в манере гово­рить было что-то неуло­вимо москов­ское, от чего Агеев уже отвык на Севере. «Везет мне на баб!» — подумал Агеев. «Я тебе газеты привезла. Тебя ругают, знаешь». — «А-а! — сказал он, испы­тывая глубокое удоволь­ствие. — „Колхоз­ницу“ не сняли?» — «Нет, висит... — Вика засме­я­лась. — Никто ничего не пони­мает, кричат, спорят, ребята с боро­дами кругами ходят...» — «Тебе-то понра­ви­лось?» Вика неопре­де­ленно пожала плечами, и Агеев вдруг разо­злился. И весь день уже как чужой ходил рядом с Викой, зевал, на её вопросы мычал что-то непо­нятное, ждал на пристани, пока она справ­ля­лась о распи­сании, а вечером снова напился и заперся у себя в номере. На другой день Вика разбу­дила Агеева рано, заста­вила умыться и одеться, сама укла­ды­вала его рюкзак. «Прямо как жена!» — с изум­ле­нием думал Агеев. Но и на паро­ходе Агееву не стало легче. Побродив по желез­ному настилу нижней палубы, он примо­стился возле машин­ного отде­ления, неда­леко от буфета. Буфет наконец открылся, и тотчас к Агееву подошла Вика: «Хочешь выпить, бедный? Ну, иди, выпей». Агеев принес четвер­тинку, хлеба и огурцов. Выпив, он почув­ствовал, как отмя­кает у него на душе. «Объясни, что с тобой?» — спро­сила Вика. «Просто грустно, старуха, — сказал он тихо. — Наверно, я бездарь и дурак». — «Глупый!» — нежно сказала Вика, засме­я­лась и поло­жила ему голову на плечо. И стала она вдруг близка и дорога ему. «Знаешь, как паршиво было без тебя — дождь льет, идти некуда, сидишь в ресто­ране пьяный, думаешь... Устал я. Студентом был, думал — все пере­верну, всех убью своими карти­нами, путе­ше­ство­вать стану, в скалах жить. Этакий, знаешь, бродяга Гоген... Три года, как кончил институт, и всякие подонки зави­дуют: ах, слава, ах, Европа знает... Идиоты! Чему зави­до­вать? Что я над каждой картиной... На выставку не попа­дешь, комиссии заедают, а прорвался чем-то не главным — еще хуже. Критики! Кричат о совре­мен­ности, а совре­мен­ность пони­мают гнусно. И как врут, какая дема­гогия за верными словами! Когда они говорят „человек“, то непре­менно с большой буквы. А мы, которые что-то делаем, мы для них пижоны... Духовные стиляги — вот мы кто!» — «Не надо бы тебе пить...» — тихо сказала Вика, жалост­ливо глядя на него сверху вниз. Агеев посмотрел на Вику, помор­щился и сказал: «Пойду-ка спать». Он начал разде­ваться в каюте, и ему стало до слез жалко себя и одиноко. Спасение его было сейчас в Вике, он знал это. Но что-то в ней приво­дило его в бешен­ство.

К острову пароход подходил вечером. Уже видна была темная много­ша­тровая церковь. Глухо и отда­ленно сгорела короткая заря, стало смер­каться. У Вики было упрямое и обиженное лицо. Когда совсем близко подошли, стали видны ветряная мель­ница, прекрасная старинная изба, амбарные постройки — все непо­движное, пустое, музейное. Агеев усмех­нулся: «Как раз для меня. Так сказать — на переднем крае». Гости­ница на острове оказа­лась уютной — печка на кухне, три комнаты — все пустые. Хозяйка принесла простыни, и хорошо запахло чистым бельем. Вика со счаст­ливым лицом пова­ли­лась на кровать: «Это гени­ально! Милый мой Адам, ты любишь жареную картошку?» Агеев вышел на улицу, поти­хоньку обошел церковь и присел на берегу озера. Ему было одиноко. Он сидел долго и слышал, как выхо­дила и искала его Вика. Ему жалко было её, но горькая отчуж­ден­ность, отре­шен­ность от всех сошла на нею. Он вспомнил, что больные звери так скры­ва­ются — заби­ва­ются в недо­ступную глушь и лечатся там какой-то таин­ственной травой или умирают. «Где ты был?» — спро­сила Вика, когда он вернулся. Агеев не ответил. Они молча поужи­нали и легли, каждый на свою кровать. Пога­сили свет, но сон не шел. «А знаешь что? Я уеду, — сказала Вика, и Агеев почув­ствовал, как она нена­видит его. — С первым же паро­ходом уеду. Ты просто эгоист. Я эти два дня думала: кто же ты? Кто? И что это у тебя? А теперь знаю: эгоист. Гово­ришь о народе, об искус­стве, а думаешь о себе — ни о ком, ни о ком, о себе... Зачем ты звал меня, зачем? Знаю теперь: подда­ки­вать тебе, гладить тебя, да? Ну нет, милый, поищи другую дуру. Мне и сейчас стыдно, как я бегала в деканат, как врала: папа болен...» — «Замолчи, дура! — сказал Агеев с тоской, понимая, что все кончи­лось. — И катись отсюда!» Ему хоте­лось запла­кать, как в детстве, но плакать он давно не мог.

На следу­ющее утро Агеев взял лодку и уплыл на соседний остров в магазин. Купил бутылку водки, папирос, закуску. «Здорово, браток! — окликнул его местный рыбак. — Художник? С острова? А то приезжай к нам в бригаду. Мы худож­ников любим. И ребята у нас ничего. Мы тебя ухой кормить будем. У нас весело, девки как заго­гочут, так на всю ночь. Весело живем!» — «Обяза­тельно приеду!» — радостно сказал Агеев. Возвра­щался Агеев в полной тишине и безветрии. С востока почти черной стеной вста­вала дождевая туча, с запада солнце лило свой последний свет, и все осве­щенное им — остров, церковь, мель­ница — каза­лось на фоне тучи зловеще-красным. Далеко на гори­зонте повисла радуга, И Агеев вдруг почув­ствовал, что ему хочется рисо­вать.

В гости­нице он увидел вещи Вики уже собран­ными. У Агеева дрог­нуло в душе, но он промолчал и начал раскла­ды­вать по подокон­никам и кроватям картонки, тюбики с краской, пере­би­рать кисти. Вика смот­рела с удив­ле­нием. Потом он достал водку: «Выпьем на прощание?» Вика отста­вила свою стопку. Лицо её дрожало. Агеев встал и отошел к окну... На пристань они вышли уже в темноте. Агеев потоп­тался возле Вики, потом отошел, поднялся выше на берег. Внезапно по небу промчался как бы вздох — звезды дрог­нули, затре­пе­тали. Из-за немой черноты церкви, расхо­дясь лучами, колы­ха­лось, сжима­лось и распу­хало слабое голу­бо­вато-золо­ти­стое северное сияние. И когда оно разго­ра­лось, все начи­нало светиться: вода, берег, камни, мокрая трава. Агеев вдруг ногами и сердцем почув­ствовал, как пово­ра­чи­ва­лась земля, и на этой земле, на островке под беско­нечным небом, был он, и от него уезжала она. От Адама уходила Ева. «Ты видел северное сияние? Это оно, да?» — спро­сила Вика, когда он вернулся на пристань. «Видел», — ответил Агеев и покашлял. Пароход прича­ливал. «Ну, валяй! — сказал Агеев и потрепал её по плечу. — Счаст­ливо!» Губы у Вики дрожали. «Прощай!» — сказала она и, не огля­ды­ваясь, подня­лась на палубу...

Покурив и постояв, пошел в теплую гости­ницу и Агеев. Северное сияние еще вспы­хи­вало, но уже слабо, и было одного цвета — белого.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 3.788 ms