Платеро и я

Краткое содержание рассказа
Читается за 11 минут(ы)

«Платеро и я» — цикл лири­че­ских зари­совок поэта Хуана Рамона Химе­неса. Герой цикла — серый ослик Платеро, который на протя­жении года явля­ется почти един­ственным другом, спут­ником и собе­сед­ником автора. В первых же строках дается портрет этого очаро­ва­тель­ного живот­ного: «Платеро маленький, мохнатый, мягкий — такой мягкий на вид, точно весь из ваты, без единой косточки. Только глаза у него кристально твердые, как два агатовых скарабея... Он неженка и ластится, как дитя, как девочка, — но сух и крепок телом, точно каменный».

А вот и сам автор — каким он себя видит: «траурно одетый, с наза­рей­ской бородкой под низкой черной шляпой, я странно, должно быть, выгляжу на сером руне Платеро». «Поме­шанный! — несутся вслед задум­чи­вому поэту вопли озорных цыганят. — Спя-ятил!..» Автор не обижа­ется, когда его дразнят. Напротив — он охвачен странной нежно­стью ко всему окру­жа­ю­щему. Будничная, захо­лустная Анда­лузия откры­ва­ется ему в своей деятельной есте­ственной сути. Природа, и люди, и все живые суще­ства соеди­нены, сцеп­лены в воспри­ятии автора этой любовью к родной земле. Он видит окрест­ности родного городка Могера в беско­нечно разно­об­разной смене красок, запахов и звуков, в череде времен года — от весны до весны, в хоро­воде мирских забот и гулких празд­ников. Все свои мысли и впечат­ления он тут же пове­ряет Платеро, который внимает ему с трога­тельным сочув­ствием. Автор верит, что ослик все пони­мает, только не владеет чело­ве­че­ским языком, как мы — языком животных. Но зато он дарит своему хозяину много радости и искрен­него тепла.

В своих заметках Хименес оста­нав­ли­вает мгно­вения быст­ро­те­кущей жизни, чтобы по-новому почув­ство­вать её прелесть; рисует непо­вто­римые порт­реты земляков, расска­зы­вает драма­ти­че­ские или смешные истории.

В цикле десятки персо­нажей. Прежде всего это дети — как правило, бедные, но не уныва­ющие. Вот одна такая стайка после скуд­ного ужина весело преда­ется игре «в нищих». Потом начи­нают хвастаться, выстав­ляясь друг перед другом: — У моего отца сереб­ряные часы...

 — А у моего конь...

 — А у моего ружье...

«Те самые часы, — с тихой горечью заме­чает рассказчик, — что будят до рассвета, и то ружье, что не убьет голода, и конь, который ведет к нужде...»

Одна девочка вдруг запе­вает «хрупким, точно стек­лянная струйка, голосом» заунывную взрослую песню: «Была-а-а я графи-и-и-не-е-ей, / а ста-а-ала вдо-о-ово-ой...»

А над Анда­лу­зией то светит раска­ленное солнце, то бушует короткая очища­ющая гроза, то нале­тает осенний ветер, то нави­сают низкие облака. Хименес, обра­щаясь к Платеро, срав­ни­вает родной край то с вином, то с хлебом, то снова с вином, то снова с хлебом. Порой ему пред­став­ля­ется, что сам Могер подобен хлебу — он «внутри бел, как мякиш, а снаружи золо­тист, точно хрустящая корочка». В полдень, когда изны­ва­ющий от зноя город ест свежий хлеб, кажется, что это один огромный рот ест огромный хлеб.

Вот еще картинка здешних нравов — вдруг в городе разда­ются выстрелы. Не пугайся, глупенький, успо­ка­и­вает рассказчик ослика, это всего-навсего убивают Иуду. Дело проис­ходит в Страстную субботу. Несколько чучел Иуды воору­жают над улицами и площа­дями в самых людных местах, и в городе вряд ли найдется хоть одно ружье, не разря­женное в злодея-преда­теля. «Только Иуда теперь, — обра­щаясь к Платеро, продол­жает писа­тель, — это депутат или учитель­ница, судей­ский чин или сборщик налогов, алькальд или акушерка, и каждый мужчина, впадая в детство... в сумя­тице смутных и вздорных весенних нава­ждений всажи­вает свою трус­ливую пулю в того, кто ему нена­ви­стен...»

Тоск­ливой болью сжима­ется сердце рассказ­чика, когда он стал­ки­ва­ется с придур­ко­ватым малышом — отвер­женным в детской толпе, суще­ством, кото­рому не дано ни дара речи, ни тени обаяния. Вечно радостный, но никого не раду­ющий, однажды он исчез со своего привыч­ного места на скамейке. Наверное, он пере­се­лился на небо, где так же тихо и кротко следит взглядом за окру­жа­ющим.

А вот другая трагедия — грубому насилию подвер­га­ется прекрасное и гордое животное. Эта новелла назы­ва­ется «Холо­щеный жеребец». Конь, о котором идет речь, осле­пи­тельно красив. «Был он вороной, в синих, зеленых, красных отливах, с налетом серебра, как у ворона и скарабея. В молодых глазах ало вспы­хивал живой огонек, как на жаровне...»

Этого ничего не подо­зре­ва­ю­щего красавца у загона поджи­дают четверо мужчин с воло­са­тыми руками. Молча сопя, они нава­ли­ва­ются на животное, прижи­мают его к земле и «после краткой свирепой борьбы прикан­чи­вают его траурную, колдов­скую красоту».

Словно сами краски природы меркнут после свер­шив­ше­гося надру­га­тель­ства. Обра­щенный в мерина жеребец, не шеве­лясь, лежит на соломе — взмы­ленный, изну­ренный и жалкий. Дрожа­щего и пону­рого, его накры­вают попоной и медленно уводят на скотный двор. Рассказ­чику, наблю­да­ю­щему за этой тягостной сценой, кажется, что конь отде­лился от земли, лишив­шись того, что соеди­няло его с корнями жизни...

Так поэти­че­ский взгляд на мир отли­ча­ется обостренным сочув­ствием всему, что терпит боль и утес­нение; печаль, мудрость и состра­дание пере­плав­лены с верой в обнов­ление и непре­рыв­ность жизни. Вот насту­пает весна с присущим ей жаром — и Хименес находит необык­но­венно выра­зи­тельный образ её явления: «мы словно в гигант­ских светя­щихся сотах — жаркой серд­це­вине огромной каменной розы». То же умение разли­чать красоту в будничном, примель­кав­шемся позво­ляет ему любо­ваться грубыми и с виду непри­вле­ка­тель­ными людьми. Он с восхи­ще­нием прово­жает взглядом трех старух: земли­стые, потные, грязные, они сохра­нили еще стойкую красоту. — «она все еще с ними как бесслезная, строгая память».

А вот семья цыган, «растя­нув­шихся, словно хвост изне­мог­шего пса, на булыжном солн­це­пеке». Почти рубен­сов­скими крас­ками, с нескры­ва­емым восторгом Хименес лепит порт­реты каждого члена этой нищей бродячей компании. Мать — будто глиняная статуя, распи­ра­ющая молодой наготой зеленые и красные лохмотья... Девочка — сплошные нече­саные космы, — лениво чертящая угольком на стене непри­стойные кара­кули... Голый малыш, лежащий навз­ничь и моча­щийся себе в пупок, оглашая воздух безот­ветным плачем... Наконец, мужчина и мартышка, которые дружно чешутся, — он скребет лохмы, она — ребра... Иногда мужчина разги­ба­ется, долго встает, выходит на сере­дину улицы и безучастно колотит в бубен. Цыганка поет, прон­зи­тельно и заунывно. Мартышка крив­ля­ется.

«Перед тобой, Платеро, идеал семьи», — с чувством искрен­него умиро­тво­рения произ­носит рассказчик.

Вот служанка, у которой была привычка по вечерам пугать домашних, наря­див­шись приви­де­нием. Она обма­ты­ва­лась простыней, надстав­ляла зубы доль­ками чеснока напо­добие клыков и со свечой медленно прибли­жа­лась к зале. Может быть, Всевышний покарал её за пристра­стие к безвредной забаве — однажды в грозу девушка была найдена на дорожке в саду сраженная молнией.

Вот парнишка, удравший в свое время из Севильи, где прислу­живал в богатом доме, чтобы поис­кать счастья на стороне. Он отпра­вился «драз­нить быков по захо­лустным аренам». Теперь он проходит мимо родных мест под презри­тель­ными и осуж­да­ю­щими взгля­дами. Через плечо его пере­кинут «вдвойне багряный» плащ, зубы искром­саны недавней дракой, желудок его пуст, и кошелек тоже. Но он идет дальше, навстречу своей судьбе, не жалуясь и не прося о помощи.

Вот жалкий, нищий контра­бан­дист. Во время охоты его дряхлое, пере­вя­занное бечевкой ружье разва­ли­лось. И бедняге ранило руку. Дрожащий, он приходит к мест­ному врачу. Тот делает ему пере­вязку, бормоча себе под нос: «Ничего, это пустяки...» И вдруг попугай доктора, сидящий в клетке, повто­ряет гортанно: «Это пустяки...»

А вот стар­шина носиль­щиков Могера Леон. На его затылке набита толстая гладкая мозоль от много­лет­него ношения баулов. Зато по вечерам Леон преоб­ра­жа­ется в музы­канта. Он играет на тарелках во время празд­ников...

Жизнь откры­ва­ется в своих траги­ко­ми­че­ских подроб­но­стях, в яркой карна­вальной пест­роте, в круго­во­роте смертей и рождении. Рассказчик с одина­ковой мудрой печалью расска­зы­вают о чьем-то угасании, будь то старик, ребенок или животное. Чита­телю пере­да­ется его воспри­ятие любой отдельной жизни как само­цен­ного и важного события. Навсегда оста­лась в этой анда­луз­ской элегии маленькая де вочка, которая так любила ласкать ослика, так бесстрашно запус­кала к нему в рот свою ручонку, так трога­тельно звала его: «Плате­ритто, Плате­ретто!..» Ее унесла тяжелая болезнь, и долгие недели, мечась в горя­чечном бреду в своей колы­бели, она все еще лепе­тала имя своего любимца: «Плате­ритто,.. Плате­ретто...»

Остался и гордый фокс­те­рьер Лорд, кото­рого пришлось пристре­лить после укуса бешеной собаки... И старый кенарь, кото­рого однажды нашли мертвым на полу в его клетке. Дети расстро­енно осмат­ри­вают его. «Ему же всего хватало, — удив­ленно говорят они, — и воды, и в еде не нуждался...» Да, Платеро, продол­жает рассказчик, ни в чем не нуждался. «Он умер оттого, что умер, сказал бы Кампоамор, еще один старый кенарь», — заме­чает Хименес, имея в виду извест­ного испан­ского поэта.

Увы, насту­пает день, когда умирает и сам трудо­лю­бивый маленький Платеро. Это проис­ходит внезапно, в жаркий солнечный полдень. Вете­ринар огор­ченно объяс­няет, что ослик отра­вился... Съел что-то ядовитое... Еще есть надежда. Но Платеро больше не поправ­ля­ется. Его хоронят в саду под широкой сосной.

«Платеро, ты видишь нас, правда?..»

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.







время формирования страницы 2.325 ms