Доктор Фишер из Женевы, или Ужин с бомбой

Краткое содержание рассказа
Читается за 24 минут(ы)

Действие повести проис­ходит в Швей­царии, где живет главный герой, англи­чанин Альфред Джонс, от лица кото­рого и ведется повест­во­вание. Джонс расска­зы­вает нам о своем знаком­стве с доктором Фишером и его дочерью, Анной-Луизой.

Встреча Джонса и Анны-Луизы была абсо­лютно случайной, ведь их разделял в сущности целый мир. Анна-Луиза, милая барышня, которой не испол­ни­лось еще и 21 года, и ее отец-милли­онер жили в большом белом дворце на берегу живо­пис­ного озера, в окрест­но­стях Женевы. Доктор Фишер зара­ботал состо­яние на изоб­ре­тении «Букета Зубо­люба» — зубной пасты, якобы предо­хра­ня­ющей от кариеса (однако Фишер и сам не поль­зо­вался своим изоб­ре­те­нием, и не терпел, когда ему напо­ми­нали об источ­нике его доходов). Доктор Фишер, хоть и был дьявол во плоти, внешне ничем не отли­чался от всех прочих людей; это был человек лет пяти­де­сяти (или немного больше), с рыжими у сами и воло­сами, начи­нав­шими терять свой огненный блеск (усы он, возможно, подкра­шивал); под глазами у него висели мешки, а веки были очень тяжелые. Он выглядел так, будто его мучит бессон­ница.

Альфреду Джонсу к началу истории было уже за пять­десят; в 1940 году во время бомбежки Лондона он потерял левую руку, тогда же погибли его мать и отец, мелкий чиновник на дипло­ма­ти­че­ской службе. Первая жена Джонса умерла при родах двадцать лет назад, унеся с собой и ребенка. В Швей­царии Джонс работал пере­вод­чиком и пись­мо­во­ди­телем на шоко­ладной фабрике в Веве; его мизерная пенсия по инва­лид­ности и зарплата едва ли равня­лись доходу доктора Фишера за полчаса.

О докторе Фишере и его ужинах ходили странные и зловещие слухи, гово­рили о его высо­ко­мерии, презрении ко всему на свете, жесто­кости. Един­ственные люди, кого он терпел — так назы­ва­емые «друзья», которых Анна-Луиза прозвала «жабами» («жадю­гами»). Жаб было пятеро: Кино­актер Ричард Дин — алко­голик, эгоист, бабник и полная бездар­ность, каждый вечер прокру­чи­ва­ющая копии своих старых фильмов; он утвер­ждал, что «Король Лир» — полная чепуха, потому что знал: он сыграть его не способен даже в кино. Крюгер — очень старый и седой командир дивизии, кото­рого только из лести назы­вали гене­ралом, никогда не воевавший и никогда не прояв­лявший доблести, ни на полях сражений, ни в обычной жизни; Крюгер был с прямой, как палка, спиной и одной ногой не гнув­шейся от ревма­тизма, с носом конки­ста­дора и свире­пыми усами. Кипс — юрист-между­на­родник, тощий старик, болезнью позво­ноч­ника согнутый чуть ли не вдвое, напо­ми­на­ющий фигурой цифру семь. Бельмон — консуль­тант по нало­говым вопросам; обла­да­тель темного костюма, темного галстука, темных волос, тонкого тела, тонких губ и искус­ственной улыбки; подо­ходные налоги научили его уверт­ли­вости. Миссис Монт­го­мери — амери­канка, вдова с подси­нен­ными воло­сами, укра­шенная коль­цами и брас­ле­тами как ново­годняя елка.

Все жабы посе­ли­лись в окрест­но­стях Женевы исклю­чи­тельно для того, чтобы не платить налогов в собственных странах. Доктор Фишер был богаче всех жаб, он правил ими кнутом и морковкой. Все жабы были весьма состо­я­тельны, но их слишком манили морковки! Только из-за них они мири­лись с гнус­ными ужинами доктора Фишера, где гостей сначала унижали, а затем одари­вали. В конце концов они научи­лись смеяться еще раньше, чем над ними сыграют шутку; более того, они считали себя избран­ни­ками.

Джонс впервые встре­тился с Анной-Луизой в кафе за бутер­бро­дами: она по ошибке заняла его столик, а потом офици­антка пере­пу­тала их заказы. И вдруг юная девушка и пожилой мужчина «почув­ство­вали себя как два друга, встре­тив­шиеся после долгой разлуки». Затем был месяц мимо­летных встреч, прежде чем они поняли, что полю­били друг друга. Что могло привлечь Анну-луизу в чело­веке за пять­десят? Возможно она искала в нем нежного отца, насто­ящую семью, которой у нее никогда не было.

В первый же вечер их насто­я­щего свидания, Джонс сделал Анне-Луизе пред­ло­жение, на которое она отве­тила согла­сием. Един­ственное, что смущало Джонса — реакция доктора Фишера, вдруг он будет против такого меза­льянса. Но Анна-Луиза сказала, что, скорее всего, доктору это абсо­лютно безраз­лично; она верну­лась в свой белый дворец, уложила чемодан и, не сказав никому ни слова, пере­ехала в скромную, скудно обстав­ленную квар­тирку Джонса.

Но равно­душное молчание доктора Фишера беспо­коило Джонса, поэтому он решил посе­тить доктора и расска­зать о помолвке, несмотря на предо­сте­ре­жения Анны-Луизы. С большой неохотой Джонса пустили в дом к доктору Фишеру, где он позна­ко­мился с первыми двумя жабами — миссис Монт­го­мери и Кипсом. Миссис Монт­го­мери лице­мерно заявила, что их «тесная компания» просто обожает доктора Фишера и его «заме­ча­тельное чувство юмора». Но лишь только в следу­ющий визит Джонсу удалось встре­титься с доктором Фишером. На сооб­щение о свадьбе доктор Фишер ответил, что его это не волнует, что эту новость проще было бы сооб­щить письмом.

Неделю спустя Альфред Джонс и Анна-Луиза Фишер поже­ни­лись в мэрии. От доктора Фишера не было никаких вестей, лишь в глубине комнаты прита­ился очень высокий тощий человек со впалыми щеками и тиком на левом глазу. Это была третья жаба — мсье Бельмон, который передал Джонсу конверт со стан­дартным пригла­ше­нием на «ужин» к доктору Фишеру. Анна-Луиза сначала угова­ри­вала мужа откло­нить пригла­шение («он хочет, чтобы ты стал одной из жаб»), но затем изме­нила свое мнение: «Я знаю, что ты не жаба, но ты так и не будешь этого знать, если не пойдешь на его проклятый ужин... Может, он тебя пощадит. Он не щадил моей матери». Анна-Луиза расска­зала, что ее мать любила музыку, которую отец нена­видел — музыка словно драз­нила его тем, что была ему недо­ступна.

Мать начала убегать в одино­че­стве на концерты и на одном из них встре­тила чело­века, который разделял ее любовь к музыке. Они даже стали вместе поку­пать пластинки и слушать их тайком у него дома. Физи­че­ской близости между ними не было...

Потом доктор Фишер обо всем узнал. Он стал ее допра­ши­вать, и она сказала ему правду, а он правде не поверил, хотя, возможно, и поверил, но ему было все равно, изме­няла она ему с мужчиной или с пластинкой Моцарта. Его ревность так на нее действо­вала, что она почув­ство­вала себя в чем то виновной, хотя в чем именно — не знала. Она просила прощения, унижа­лась, и он сказал, что прощает ее, и это только усугу­било чувство вины (значит, было что прощать), но он сказал также, что никогда не сможет забыть ее измены...

Фишер выведал фамилию ее друга, безобид­ного малень­кого люби­теля музыки, пошел к его хозяину, мистеру Кипсу, и дал пять­десят тысяч франков, чтобы тот его уволил без реко­мен­дации... Что случи­лось с этим чело­веком мать Анны-Луизы так и не узнала, через несколько лет она умерла, заста­вила себя умереть.

Доктора Фишера безумно оскорб­ляло то, что его «соперник» был просто конторщик! Его бы не обидело, если бы это был милли­онер. Фишер так и не опра­вился от этого удара. Тогда он и научился нена­ви­деть и прези­рать людей, тогда он и стал устра­и­вать свои «ужины».

Первой жертвой пал мистер Кипс, в неко­тором смысле «сообщник» доктора Фишера. У мистера Кипса был дефект позво­ноч­ника, его фигура напо­ми­нала цифру 7. Фишер нанял извест­ного детского писа­теля и очень хоро­шего кари­ка­ту­риста, и вместе они создали книгу «Приклю­чения мистера Кипса в поисках доллара». Книга полу­чи­лась очень смешной и очень жестокой, ее выпу­стили в рожде­ствен­ские дни огромным тиражом и выста­вили в каждой витрине всех книжных мага­зинов. А на первом из званых «ужинов» мистеру Кипсу, вместо обыч­ного роскош­ного подарка вручили пакет со специ­ально пере­пле­тенным в красный сафьян экзем­пляром этой книги. «У богачей нет гордости, они гордятся только своим состо­я­нием. Цере­мо­ниться надо с бедня­ками» — заявил доктор Фишер.

«Ты не мистер Кипс, не богач и мы от него не зависим» — сказала Анна-Луиза. — «Мы свободны. Помни об этом. Мы слишком маленькие люди, чтобы он мог нас обидеть».

В день «ужина» Джонс прибыл в рези­денцию Фишера. У подъ­езда его встре­тили пять дорогих авто­мо­билей, а в гостиной — блестящее во всех отно­ше­ниях обще­ство. Джонс буквально физи­чески ощущал волны враж­деб­ности, направ­ленные на него: своим появ­ле­нием он снизил «высокий уровень» встречи.

Во время апери­тива доктор Фишер отпускал унизи­тельные шуточки по поводу собрав­шихся, которые в ответ смея­лись как по команде. Во время «веселья» Джонсу расска­зали, что каждый участник в конце ужина полу­чает маленький, но весьма ценный подарок. Нужно только не пере­чить маленьким «причудам» хозяина. Иногда он может подать гостям живых омаров и миски с кипящей водой — каждому надо было само­лично изло­вить и сварить своего омара («Раковый ужин»). В другой раз пред­ло­жили живых пере­пелок («Пере­пе­линый ужин»). Отка­зав­шийся выпол­нять задание лишался подарка.

Гостей пригла­сили к богато серви­ро­ван­ному столу. Фишер пред­ложил тост в память мадам Фэвер­джон, покон­чившей с собой два года назад. В своей речи Фишер заметил, что из всех людей за этим столом она была самой богатой и самой жадной; она готова вытер­петь все что угодно, лишь бы заслу­жить подарок, хотя свободно могла купить себе и подо­роже. Второй тост был за мсье Грозели. Фишер заметил, что если бы знал, что Грозели болен раком, никогда не пригласил бы его — Грозели слишком быстро умер и не позволил доктору вдоволь пораз­вле­каться.

Вошел слуга с большой банкой икры, которую поставил перед хозя­ином; гости оживи­лись в пред­вку­шении роскош­ного ужина. Однако гостям принесли... холодную, абсо­лютно несъе­добную овсянку. Гости были шоки­ро­ваны угоще­нием, но после намека на подарки жадно приня­лись поедать первую, а затем и вторую порцию. Джонс с любо­пыт­ством и отвра­ще­нием наблюдал за проис­хо­дившим — никакой подарок в мире не заставил бы его отве­дать овсянки.

Доктор Фишер, накла­дывая себе икру, заметил, что вот уже не один год изучает жадность богачей. Обещанные после ужина подарки они легко могли бы купить сами, но они готовы на все, лишь бы полу­чить их бесплатно. И нет предела этой жадности, они с удоволь­ствием, как и Крупп, сели бы за стол с Гитлером и в чаянии мило­стей разде­лили бы с ним любую трапезу.

Сам Фишер тоже жаден, но его жадность другого сорта. Она похожа на жадность бога. И пусть неко­торые пола­гают, что бог жаден до любви; любовь в пони­мании доктора Фишера всего лишь ходульный образ в глупом романе, а все женщины — потен­ци­альные обман­щицы. Бог жаден до унижения своих «брако­ванных», несо­вер­шенных созданий, неумело слеп­ленных «по образу и подобию». А чтобы униженные не впали в отча­яние, бог время от времени подки­ды­вает «пода­рочки» (например, старику и калеке Джонсу он подкинул Анну-Луизу).

По окон­чании ужина гости наки­ну­лись на подарки, все, кроме мистера Кипса, кото­рого стош­нило съеденной овсянкой. И все гости были злы на Джонса, потому что он стал свиде­телем их «игры» и того, что ни один из гостей не решился прервать её.

Больше пригла­шений на «ужины» не после­до­вало. Джонса и Анну-Луизу оста­вили в покое. А они были счаст­ливы, строили планы на будущее, мечтали о ребенке.

Насту­пила зима. Анна-Луиза была хорошая лыжница (мать поста­вила ее на лыжи в четыре года), поэтому выходные семья прово­дила в горах. Пока Анна-Луиза ката­лась на лыжах, Джонс ждал ее в каком-нибудь кафе.

Хотя доктор Фишер больше не давал о себе знать, мысль о нем все время таилась где-то в подсо­знании Джонса. И однажды он увидел сон: доктор Фишер, весь в слезах стоит на краю открытой могилы. «Может быть, это была могила моей матери» — сказала Анна-Луиза. А на следу­ющий день они пошли в музы­кальный магазин. Продавец, пожилой человек невы­со­кого роста и робкого вида, не спускал глаз с Анны-Луизы. Джонс вдруг понял, кто был этот человек — маленький конторщик, «любовник» жены доктора Фишера, мистер Стайнер. И когда Джонс сказал, что это дочь доктора Фишера из Женевы, со Стай­нером случился сердечный приступ.

Джонс наве­стил Стай­нера в боль­нице. Стайнер выглядел слом­ленным, он признался, что любил Анну, жену доктора Фишера, но Анна не любила его. Он не был сопер­ником Фишера, их связь была прак­ти­чески плато­ни­че­ской. Стайнер всю жизнь страдал по Анне, но его воля была недо­ста­точно сильна, чтобы умереть; он признался, что видел как доктор Фишер плакал на похо­ронах своей жены.

Насту­пило рожде­ство. В сочельник Анна-Луиза и Джонс пошли на мессу в старинное аббат­ство в Сен-Морисе. Была роман­тичная обста­новка, они были счаст­ливы. Но на выходе их ждал мсье Бельмон, один из жаб. Мсье Бельмон сунул в руки Джонсу конверт с пригла­ше­нием. Затем появи­лась миссис Монт­го­мери, за ней «генерал», и опухший от пьян­ства актер под руку с девчонкой. Вечер был испорчен.

Но на следу­ющее утро в радужном настро­ении семья как обычно отпра­ви­лась в горы, чтобы Анна-Луиза могла пока­таться на лыжах. По этому случаю она надела новый свитер — из толстой белой шерсти с широкой красной полосой на груди. А Джонс как всегда ждал жену в кафе.

Вдруг у фуни­ку­лёра возникла сума­тоха: двое человек несли носилки. Джонс бросил читать и из любо­пыт­ства вышел посмот­реть, что случи­лось. Носилки не были хорошо видны, Джонс различил, что в них лежит седая женщина в красном свитере. Потом он сооб­разил, что она не седая — ей забин­то­вали голову прежде, чем нести вниз. Толпа рассту­пи­лась, и Джонс с ужасом заметил, что в носилках Анна-Луиза, а свитер был красным от крови.

Произошел несчастный случай. Мальчик вывихнул лодыжку на слишком сложной для него трассе. Анна-Луиза спус­ка­лась вниз, ей было трудно его объе­хать. Она неудачно свер­нула, оскольз­ну­лась на преда­тель­ском насте и вреза­лась в дерево. В «скорой помощи» Джонса и Анну-Луизу доста­вили в боль­ницу, где она, не приходя в сознание, умерла. Джонс из боль­ницы пытался дозво­ниться до доктора Фишера и сооб­щить о трагедии, но доктор Фишер не захотел с ним разго­ва­ри­вать (он был занят подго­товкой званого ужина) и пред­ложил «изло­жить дело в пись­менной форме».

Джонс послал доктору Фишеру письмо, где сухо изложил обсто­я­тель­ства смерти его дочери и сообщил о дате и месте похорон. Доктор Фишер не приехал на похо­роны.

После смерти Анны-Луизы Джонс был в отча­янии. Он решил покон­чить с собой: выпить залпом четверть литра виски с аспи­рином. Только приго­то­вился — раздался теле­фонный звонок. Миссис Монт­го­мери пере­дала пригла­шение доктора Фишера, речь шла о наслед­стве. Джонс ничего не ответил, положил трубку и залпом осушил стакан.

Он проспал восем­на­дцать часов — попытка само­убий­ства не удалась. Джонс был болен от горя, он хотел унизить доктора Фишера, хотел заста­вить стра­дать, потому решил прие­хать в белый дворец.

Доктор Фишер был деловит и не был в трауре. Он «утешил» Джонса, заявив, что рано или поздно Анна-Луиза все равно бросила бы его, ведь женщинам «нравится нас унижать». А после крушения всех надежд возни­кает презрение, и если это случи­лось, необ­хо­димо за это отомстить. Слово «прощение» не из лекси­кона доктора Фишера. Любовь — слово из романа, только деньги имеют значение, за них люди пойдут на все, даже на смерть. Доктор Фишер пред­ложил Джонсу деньги — небольшие доходы, заве­щанные Анне-Луизе ее матерью. Но что значат деньги перед непо­пра­вимым одино­че­ством! Выслушав отказ от наслед­ства, доктор Фишер пригласил Джонса на ужин — последний ужин: «Я хочу, чтобы вы присут­ство­вали и своими глазами увидели, до чего они дойдут».

Джонс не оставил идеи само­убий­ства. Проблема заклю­ча­лась в том, что не все вари­анты подхо­дили: отва­житься на неко­торые из них ему не хватало муже­ства. Джонс жил как в тумане, авто­ма­ти­чески, не отдавая себе отчета. Почему он принял пригла­шение доктора Фишера — неиз­вестно. Возможно, оттого, что это давало возмож­ность час или два не думать о само­убий­стве без особой боли или больших непри­ят­но­стей для окру­жа­ющих. Он принял решение покон­чить с собой после званого ужина у Фишера.

В день ужина было морозно. Возможно, поэтому ужин серви­ро­вали на лужайке, в окру­жении пыла­ющих костров. Все жабы были в сборе, доктор Фишер стоял у большой бочки с отру­бями, в которой были спря­таны шесть хлопушек. В пять хлопушек зало­жены одина­ковые бумажки — чеки. Гости были непри­ятно удив­лены отсут­ствием подарков: чеки похо­дили на взятку, унижали их досто­ин­ство, но потом быстро забыли об этом, ведь каждый чек был на два миллиона франков.

В шестой хлопушке была спря­тана бомба.

Мистер Кипс сразу отка­зался играть на таких усло­виях и ушел. Гости забес­по­ко­и­лись о судьбе чека мистера Кипса, хозяин успо­коил — чек будет разделен на всех. Миссис Монт­го­мери и Бельмон цинично прики­нули сумму «выиг­рыша», с учетом того, что один точно не выживет.

Фишер пред­ложил первому идти Дину, но пока тот соби­рался с духом, вживаясь в образ когда-то сыгран­ного им бравого солдата, миссис Монт­го­мери с криком: «Дам пропус­кают вперед!» побе­жала к бочке, наверное, вычис­лила шансы для счаст­ли­вого исхода. Миссис Монт­го­мери реши­тельно дернула за язычок хлопушки и, схватив чек, взвизг­нула от восторга. Затем с жадно­стью побе­жала к столу, чтобы побыстрей вписать в чек свое имя.

Напив­шийся Дин все еще стоял вытя­нув­шись, как по стойке «смирно», поэтому Бельмон тоже получил возмож­ность подбе­жать к бочке. Он помешкал, прежде чем выта­щить свою хлопушку, само­до­вольно улыб­нулся, подмигнул и дернул за язычок. В хлопушке оказался чек.

Дин все не двигался с места. Доктор Фишер пред­ложил Джонсу попы­тать счастья, но Джонс сказал, что пойдет последним. «Вы скучный, глупый тип, — сказал доктор Фишер. — Какая доблесть идти на смерть, если вы хотите умереть».

Тем временем Дин, выпив для храб­рости еще пару стаканов порт­вейна, лихо отдал честь и зашагал к бочке с отру­бями, пошарил в ней, вытащил хлопушку, дернул... и пова­лился на землю рядом с цилин­дром и чеком. «Мерт­вецки пьян» — сказал доктор Фишер и распо­ря­дился, чтобы садов­ники унесли его в дом.

Тем временем диви­зи­онный командир умирал от страха, а миссис Монт­го­мери и Бельмон в приятном возбуж­дении выби­рали, как повы­годнее разме­стить два миллиона франков. Так как генерал не двигался с места, к бочке пошел Джонс. Он спокойно взял в руку хлопушку, ожидая, что смерть от бомбы может прибли­зить его к Анне-Луизе. К бочке подошел и генерал. Миссис Монт­го­мери и Бельмон трус­ливо засо­би­ра­лись домой, им не хоте­лось стано­виться свиде­те­лями сомни­тель­ного проис­ше­ствия, тем более что свои подарки они уже полу­чили.

Генерал зажму­рился, опустил в бочку руку, нащупал свою хлопушку, но все так же нере­ши­тельно продолжал стоять. Затем вынул хлопушку и отошел к столу, давая возмож­ность Джонсу риск­нуть первым. Генерал с надеждой смотрел за попыткой одно­ру­кого Джонса выдер­нуть язычок хлопушки, веро­ятно, он говорил богу: «Прошу тебя, добрый боженька, взорви его!»

В хлопушке был чек.

Фишер был в восторге, он изде­вался над разо­ча­ро­ва­нием Джонса и страхом гене­рала, который почти плакал. Джонс опять сунул руку в бочонок и вытащил последнюю хлопушку, дернул за язычок.

В хлопушке был чек.

Джонс взял оба чека и подошел к столу. Один чек он швырнул Фишеру, другой оставил себе. Фишер обра­до­вался: «А знаете, Джонс, у меня есть надежда, что в конце концов и вы не испор­тите общей картины... Забе­рите завтра деньги из банка, припрячьте их хоро­шенько, и я уверен, что скоро и у вас появятся те же чувства, что и у остальных. Я могу даже снова устра­и­вать свои ужины, хотя бы для того, чтобы посмот­реть, как разви­ва­ется у вас жадность. Миссис Монт­го­мери, Бельмон, Кипс и Дин — все они, в общем, были такими же и тогда, когда я с ними позна­ко­мился. Но вас я таким создал. Совсем как бог создал Адама» Генерал плакал.

«Как вы, должно быть, себя прези­раете» — сказал Джонс доктору Фишеру, затем обер­нулся к гене­ралу: «Я куплю вашу хлопушку за два миллиона франков». «Нет. Нет» — произнес генерал еле слышно, но не воспро­ти­вился, когда Джонс взял хлопушку из его пальцев.

Джонс спустился к озеру и в третий раз с полной уверен­но­стью в исходе дернул язычок — раздался дурацкий, немощный хлопок.

Послы­шался скрип шагов — подошел Стайнер. Он пришел, отча­яв­шийся и изму­ченный, плюнуть в лицо своему мучи­телю, убийце его возлюб­ленной, «всемо­гу­щему богу». Но тут сам доктор Фишер спустился к озеру. Стайнер сказал, кто он такой. Все трое стояли в молчании, в темноте, на снегу. Все словно чего-то ждали, но никто не знал что это будет. Это была минута, когда Стай­неру пола­га­лось выпол­нить заду­манное. Но он этого не сделал.

Фишер признался Джонсу, что не хотел его унизить. Фишер признался, что прези­рает весь мир, прези­рает себя, и это презрение нача­лось, когда в его жизнь вошел Стайнер. Затем минуту постоял, разду­мывая, и пошел вдоль озера, пока не пропал из виду.

Стайнер сказал Джонсу, что не выполнил заду­манное, потому что нена­видит доктора Фишера. Не стоит бояться нена­висти, она не заразна, но вот когда человек начи­нает прези­рать, он кончает тем, что прези­рает весь мир. Затем признался, что ему просто стало жаль Фишера.

Резкий хлопок прервал разговор. Когда Джонс и Стайнер побе­жали на звук, они обна­ру­жили мёртвое тело доктора Фишера — он застре­лился.

Джонс закан­чи­вает свой рассказ призна­нием в том, что у него так и не нашлось доста­точно муже­ства, чтобы покон­чить с собой. Не было ника­кого смысла отправ­ляться вслед за Анной Луизой, если дорога ведет в ничто. Ведь пока мы живы, мы можем хотя бы вспо­ми­нать...

Иногда Джонс пьет кофе с мсье Стай­нером, и в то время как Стайнер говорит о матери Анны-Луизы, а Джонс думает о самой Анне-Луизе. Жабы все еще живут в Женеве, но при встрече стара­ются не заме­чать Джонса. Только миссис Монт­го­мери оклик­нула его: «Не может быть, да это ж вы, мистер Смит!» — но теперь уже Джонс сделал вид, что не слышит.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 4.422 ms