Коновалов

Краткое содержание рассказа
Читается за 28 минут(ы)

Рассказчик Максим повест­вует нам о своей встрече с неким Коно­ва­ловым, и поводом к рассказу стала газетная заметка о том, что в тюремной камере веро­ятно по причине мелан­холии пове­сился мещанин города Мурома Алек­сандр Иванович Коно­валов, аресто­ванный за бродяж­ни­че­ство. Максим своей пове­стью решил несколько яснее осве­тить причину само­убий­ства этого «слав­ного малого»...

* * *

Максиму было восем­на­дцать, когда он встретил Коно­ва­лова. Тогда Максим жил в небольшом приволж­ском городе и работал подручным пекаря, солдата из «музы­кальной команды» и запой­ного пьяницы. Когда хозяин пекарни делал ему внушения за испор­ченную или задер­жанную выпечку, он ругал хозяина и всегда указывал на свой музы­кальный талант: «Я — музы­кант! Бывало альт запьет — на альте играю; гобой под арестом — в гобой дую!» Хозяин в ответ грозил рассчи­тать «музы­канта», но угрозы оста­ва­лись угро­зами: летом трудно найти хоро­шего пекаря на замену.

И так солдат пил, хозяин скре­жетал зубами, а Максиму прихо­ди­лось рабо­тать за двоих. Но в один прекрасный день хозяин рассчитал-таки солдата, да с такой реко­мен­да­цией, что ему вряд ли нашлась бы какая работа в этом городе. На его место хозяин взял своего бывшего подруч­ного, искус­ного пекаря, но тоже пьяницу. Правда, в отличие от солдата, он пил запоями: месяца три-четыре рабо­тает, как медведь, рабо­тает и поет... А потом учнет пить и пьет до тех пор, пока не захво­рает или не пропьется догола...

* * *

Новый пекарь, кото­рого хозяин пред­ставил как Сашу Коно­ва­лова, был высокий, плечи­стый мужчина лет трид­цати. По виду — типичный босяк, по лицу — насто­ящий славянин. Светло-русые его волосы были спутаны, русая борода точно веером закры­вала грудь. Продол­го­ватое, бледное, изну­ренное лицо осве­ща­лось боль­шими голу­быми ласко­выми глазами. Его красивые губы слегка вино­вато улыба­лись под русыми усами. Рука его, протя­нутая для руко­по­жатия, была длинная, с широкой кистью.

Хозяин, пред­ставив нового пекаря, ушел, и Максим с Коно­ва­ловым оста­лись одни в пекарне. Пекарня поме­ща­лась в подвале: света и воздуха мало, но зато много сырости, грязи и мучной пыли. У стен стояли длинные лари с тестом, громадная печь зани­мала почти треть пекарни. Свод­чатый, закоп­ченный потолок давил своей тяже­стью... Коно­валов осмотрел пекарню и пред­ложил выйти на улицу: «...От моря я пришел... В Каспии на ватагах работал... и вдруг сразу с широты такой — бух в яму!» На улице Коно­валов сидел молча и думал о чем-то, пристально вгля­ды­ваясь в прохожих, и в его ясных глазах свети­лась печаль. Максим смотрел на его бледное лицо и думал: «Что это за человек?», но не решался заго­во­рить, потому что Коно­валов внушал странное уважение.

Затем они верну­лись в пекарню и приня­лись за работу. Развесив одну гору теста, замесив другую, они сели пить чай, и Коно­валов спросил вдруг: «Ты читать умеешь? На-ка вот, почитай» — и подал Максиму смятый лист бумаги — письмо. Это было письмо от Капи­то­лины, бывшей купе­че­ской дочери, а теперь прости­тутки, с которой Коно­валов одно время имел отно­шения и обещал на ней жениться (и тогда бы она смогла вернуться к честной жизни), но обещания своего не сдержал: запил и оказался вдруг в Астра­хани. По просьбе Коно­ва­лова Максим написал ответное трога­тельное послание. Послание Коно­ва­лову не понра­ви­лось, и Максиму пришлось пере­пи­сать, подпу­стив в письмо слезу. Коно­валов одобрил письмо, но затем в разго­воре признался, что не женится на Капи­то­лине, хотя обяза­тельно пришлет денег для ее «выключки» из публич­ного дома.

У Коно­ва­лова вообще было много женщин, много разных специ­аль­но­стей и мест работы, он мог бы жить хорошо, даже обес­пе­ченно. Но только иногда вдруг нахо­дила на него тоска такая, «что в ту пору жить совсем нельзя». Как будто он один человек на всем белом свете. И вот с этой тоски, с этой «планеты» или «болезни» Коно­валов и начинал пить. С этой же тоски он оставил и Веру, владе­лицу цирка, к которой был сильно привязан. Вера часто читала вслух Коно­ва­лову разные истории (например, о немом крепостном, по приказу барыни утопившем собаку), а на прощание так укусила его за руку, что остался шрам.

Максим обычно не очень-то верил подобным исто­риям: у каждого босяка есть в прошлом мифи­че­ская «купчиха» или «барыня». Но в рассказе Коно­ва­лова о Вере было что-то прав­дивое, необычное (например, чтение книжек), наконец его печальный и мягкий тон при воспо­ми­нании о «купчихе» — тон исклю­чи­тельный. Истинный босяк любит пока­зать, что для него на земле нет такой вещи, которую он не посмел бы обру­гать.

— Ты верь мне... — закончил свой рассказ Коно­валов. — Хотя наш брат бродяга сказки расска­зы­вать мастер. Но если у чело­века в жизни нет ничего хоро­шего, не повредит, если он сам выду­мает для себя сказку... Без любви какой-нибудь — жить чело­веку невоз­можно: затем ему и душа дана, чтобы он мог любить...

* * *

Через неделю Максим с Коно­ва­ловым были уже друзьями. Работал Коно­валов арти­сти­чески. Нужно было видеть как он управ­ля­ется с тестом, раска­тывая его могу­чими руками. Он мог выпечь три печи и ни у одного из ста двадцати пышных, румяных кара­ваев не было «притиска». Он любил рабо­тать, увле­кался делом, унывал, когда печь пекла плохо или тесто медленно всхо­дило, и был по-детски весел и доволен, если хлебы выхо­дили правильно круглые, высокие, с хрустящей корочкой. Приятно было смот­реть на этого гигант­ского ребенка, влагав­шего всю душу в работу, — как это и следует делать каждому чело­веку во всякой работе...

Как-то раз Максим попросил Коно­ва­лова спеть. Коно­валов отка­зался, сказал, что когда затос­кует, тогда и петь начнет; а если просто запоет — затос­кует, а тогда и запьет. И уж лучше при нем не петь, не драз­нить. Максим согла­сился, но иногда насви­стывал или мурлыкал себе под нос, и тогда Коно­валов обрывал его...

* * *

Однажды Максим вынул книжку и, примо­стив­шись к окну, стал читать. Коно­валов попросил его почи­тать вслух. Максим читал, и иногда через книгу загля­дывал в лицо Коно­ва­лова и встре­чался с его глазами — широко откры­тыми, напря­жен­ными, полными глубо­кого внимания. Максим старался читать как можно внятнее и образнее, но скоро устал и закрыл книгу. Коно­валов упросил его читать до конца. Максим читал, Коно­валов внима­тельно и жадно слушал, когда они преры­ва­лись на работу, то рабо­тали с лихо­ра­дочной быст­ротой и почти молча, чтобы быстрее вернуться к чтению. К утру Максим закончил книжку. Коно­валов сидел на мешке муки и смотрел на Максима стран­ными глазами: «Кто же это сочинил? Дали ему награду или что там?» Когда Максим объяснил, что ничего не дали, Коно­валов грустно вздохнул:

— Как все это премудро! Написал человек книгу... Написал и... умер. А книга оста­лась, и ее читают. А сочи­ни­тель без награды умер.

Максим разо­злился на непо­нят­ли­вость Коно­ва­лова и рассказал о роковой роли кабака в жизни русского лите­ра­тора, чем шоки­ровал наив­ного Коно­ва­лова:

— Да разве такие люди пьют? Что же они... после того, как напишут книги, запи­вают? Конечно после. Живут, смотрят в жизнь, вбирают в себя чужое горе. Глаза у них, должно быть. особенные... И сердце тоже... Насмот­рятся на жизнь и затос­куют... И вольют тоску в книги... Это уже не помо­гает, потому что сердце тронуто... Оста­ется — водкой ее зали­вать... За это и следует их отли­чить, потому что они пони­мают больше других и указы­вают на непо­рядки. Вот я, например, — босяк, пьяница и тронутый человек. Зачем я живу на земле и кому я на ней нужен? Ни угла своего, ни жены, ни детей, и ни до чего этого даже и охоты нет. Живу, тоскую... Зачем? Неиз­вестно. Внут­рен­него пути у меня нет... Искорки в душе нет... силы, что ли? Вот я эту искорку и ищу и тоскую по ней, а что она такое есть — неиз­вестно... Вот если бы какой сочи­ни­тель присмот­релся ко мне, — мог бы он объяс­нить мне мою жизнь, а?

Максим думал, что и сам в состо­янии объяс­нить ему его жизнь. Он с жаром стал дока­зы­вать, что Коно­валов не виноват в том, что он такое. Он — печальная жертва условий, суще­ство равно­правное, исто­ри­че­ской неспра­вед­ли­во­стью сведенное на степень соци­аль­ного нуля. Коно­валов, слушая это, молчал, и в его глазах зарож­да­лась хорошая, светлая улыбка:

— Как ты, брат, легко расска­зы­ваешь! Откуда только тебе все эти дела известны? Впервые мне такая речь. Все друг друга винят, а ты — всю жизнь. Выходит, по-твоему, что человек не виноват ни в чем, а напи­сано ему на роду быть босяком — потому он и босяк. Как все это жалост­ливо у тебя! Слабый ты, видно, сердцем-то!... Но вот я — особ­ливая статья... Кто виноват, что я пью? Павелка, брат мой, не пьет — в Перми у него своя пекарня. А я вот работаю лучше его — однако бродяга и пьяница. А ведь мы одной матери дети! Выходит — во мне самом что-то неладно... И не один я — много нас этаких. Особ­ливые мы будем люди... ни в какой порядок не вклю­ча­емся. Особый нам счет нужен... и законы особые... очень строгие законы — чтобы нас иско­ре­нять из жизни! Потому пользы от нас нет, а место мы в ней зани­маем и у других на тропе стоим... Сами мы пред собой вино­ваты...

Максим был ошеломлен таким само­уни­чи­же­нием, неви­данным еще у босяка, в массе своей суще­ства от всего оторван­ного, всему враж­деб­ного и над всем гото­вого испро­бо­вать силу своего озлоб­лен­ного скеп­ти­цизма. Но чем упорнее Максим старался дока­зать Коно­ва­лову, что он есть «жертва среды», тем настой­чивее Коно­валов убеждал Максима в своей винов­ности перед самим собой за свою долю. Это было ориги­нально, но это и бесило Максима. А Коно­валов испы­тывал удоволь­ствие бичуя себя... И жаркий спор их ни к чему не привел, каждый остался при своем мнении.

* * *

На следу­ющий день утром Коно­валов опять попросил почи­тать вслух, а затем пообещал отдать Максиму поло­вину жало­ванья, чтобы тот купил книжек. Максим начал читать «Бунт Стеньки Разина» Косто­ма­рова. Сначала книга не понра­ви­лась Коно­ва­лову («разго­воров нет»), но по мере того, как все четче выри­со­вы­ва­лась фигура Степана Разина, Коно­валов пере­рож­дался. Теперь глаза его горели жадно и сурово из-под нахму­ренных бровей; в нем исчезло все мягкое и детское, нечто львиное и огневое появи­лось в нем. Можно было поду­мать, что именно Коно­валов, а не Фролка — родной брат Разину, так прон­зи­тельно пере­живал он Стень­кину тоску и обиду плена. Когда рассказ дошел до сцены пыток Разина, Коно­валов плакал, и так как ему было стыдно слез, он как-то рычал, чтобы не рыдать. Его особенно пора­зила сцена, когда Стенька так скрипнул зубами, что вместе с кровью выплюнул их на пол...

И весь день прошел у Максима и Коно­ва­лова в странном тумане: они все гово­рили о Разине, вспо­ми­нали его жизнь, песни, сложенные о нем, пытки. Они стали еще ближе с этого дня...

* * *

Максим потом еще несколько раз читал Коно­ва­лову «Бунт Стеньки Разина», затем «Тараса Бульбу», «Бедных людей». Тарас тоже очень понра­вился Коно­ва­лову, но не мог затем­нить впечат­ления от книги Косто­ма­рова. «Бедных людей» Коно­валов не понял, забра­ковал он и Пуга­чева: «Ах, шельма клей­меная, — ишь ты! Царским именем прикрылся и мутит...»

Он вообще плохо понимал время, и в его пред­став­лении все излюб­ленные им герои суще­ство­вали вместе. Когда Максим разъ­яснил этот вопрос, Коно­валов искренне огор­чился.

В празд­ники Максим с Коно­ва­ловым уходили за реку, в луга. Брали с собой немного водки, хлеба, книгу и с утра отправ­ля­лись «на вольный воздух», как называл Коно­валов эти экскурсии. Им особенно нрави­лось бывать в «стек­лянном заводе». Так почему-то назы­ва­лось полу­раз­ру­шенное здание, стоявшее неда­леко от города. Зеле­но­вато-серое, как бы опустив­шееся, смот­рело оно на город темными впади­нами окон и каза­лось калекой, обиженным судьбой, может потому оно давало кров разным темным и беспри­ютным людям. Максим и Коно­валов были там желан­ными гостями, потому что прино­сили «стек­лянным людям», как называл их Коно­валов, хлеб, водку и «горячее» — печенку, сердце, рубец.

«Стек­лянные люди» платили за угощение расска­зами, в которых ужасная, потря­са­ющая душу правда фанта­сти­чески пере­пу­ты­ва­лась с самой наивной ложью. Максим часто читал им разные книги, и почти всегда они внима­тельно и вдум­чиво слушали чтение. И Максим так же внима­тельно слушал их рассказы, а Коно­валов слушал для того, чтобы опять возоб­но­вить прежний спор:

— Непра­вильно ты рассуж­даешь... расска­зы­ваешь ты так, что прихо­дится пони­мать, будто всю твою жизнь не ты сам, а шабры делали. А где же ты в это время был? Мы сами должны строить жизнь! А как же мы будем строить ее, если мы этого не умеем и наша жизнь не удалась? И выходит, что вся опора — это мы! Ну, а известно, что такое есть мы...

Ему возра­жали, но Коно­валов настой­чиво твердил свое. Зача­стую, такие споры, начатые в полдень, конча­лись около полу­ночи, и Максим с Коно­ва­ловым возвра­ща­лись от «стек­лянных людей» во тьме и по колено в грязи.

Когда не хоте­лось фило­соф­ство­вать, они шли в луга, к маленьким озерам, зажи­гали костер, читали книгу или бесе­до­вали о жизни. А иногда смот­рели в небо... Коно­валов любил природу глубокой, бессло­весной любовью, в всегда прони­кался каким-то миро­лю­биво-ласковым настро­е­нием, еще более увели­чи­вавшим его сход­ство с ребенком.

* * *

Прошло два месяца. Максим о многом пере­го­ворил с Коно­ва­ловым, много прочитал. «Бунт Стеньки Разина» он читал так часто, что почти знал наизусть. Но вот о Капи­то­лине, письмо которой Максим читал в первый день знаком­ства с Коно­ва­ловым, за все это время почти не упоми­на­лось. Коно­валов, как и обещал, посылал ей деньги, но ответа не было.

И вот однажды вечером в пекарню вошла круг­ло­лицая мило­видная женщина в белом платочке и спро­сила «булоч­ника Коно­ва­лова». Коно­валов вдруг и как-то очень шумно обра­до­вался ей, подошел, обнял, а затем увел посе­ти­тель­ницу из пекарни... Максим остался один и никак не ожидал Коно­ва­лова раньше утра, но, к нема­лому его изум­лению, часа через три он явился кислый, скучный и утом­ленный:

— Вот она, Капи­то­лина, какую линию гнет: «Хочу, говорит, с тобой жить вроде жены». А у меня запои, я бродяга, не могу на одном месте жить... А она начала угро­жать, потом ругаться, а потом плакать... Ну, что теперь с ней делать? Сходи к ней, скажи ей...

И он с таким недо­уме­нием и испугом развел руками, что было ясно — ему некуда девать жену! В нем, видимо, начинал гово­рить инстинкт бродяги, чувство вечного стрем­ления к свободе, на которую было сделано поку­шение:

— Максим! Айда на Кубань?! — вдруг пред­ложил он.

Этого Максим никак не ожидал. У него были большие «лите­ра­турно-педа­го­ги­че­ские наме­рения» в отно­шении Коно­ва­лова (в первую очередь, выучить грамоте). Сам Коно­валов дал слово все лето не двигаться с места, и вдруг...

Максим начал объяс­нять Коно­ва­лову как посту­пить с Капи­то­линой. А поздно ночью громадный булыжник вдруг разбил стекло пекарни — это была Капи­то­лина в компании какого-то пьяного мужика. Капи­то­лина тоже была пьяна, растре­пана, белый платок ее был сбит в сторону, грудь лифа разо­рвана. Она кача­лась, нецен­зурно брани­лась, исте­рично взвиз­гивая:

— Сашка, погубил ты меня... Будь проклят! Насме­ялся ты надо мной!... Сашка, можешь ты меня убить? Утопи меня!

Тут вмешался свисток ночного сторожа, и Капи­то­лину и ее кава­лера увели в полицию.

Подав­ленные этой сценой, Максим и Коно­валов долго не могли прийти в себя. Коно­ва­лову было страшно и стыдно: «Расскажи мне, что же это вышло?» — попросил он.

И Максим рассказал, что нужно пони­мать то, что хочешь делать, и в начале дела нужно пред­став­лять себе его возможный конец. Коно­валов этого не понимал, и теперь кругом виноват. Максим не щадил друга: крики Капи­то­лины все еще стояли в его ушах.

Коно­валов же слушал с испугом и изум­ле­нием, с выра­же­нием чисто детского по искрен­ности сознания своей вины перед этой девушкой. Потом реши­тельно надел картуз и отпра­вился в полицию «похло­по­тать о ней».

Когда Максим утром проснулся, Коно­ва­лова еще не было. Он явился только к вечеру — хмурый, взъеро­шенный, с резкими склад­ками на лбу и с каким-то туманом в голубых глазах. Он весь день молчал, только по необ­хо­ди­мости бросая краткие слова, отно­ся­щиеся к работе, понуро расха­живал по пекарне. В нем точно погасло что-то; он работал медленно и вяло, связанный своими думами.

Только вечером он попросил почи­тать про Стеньку. Но слушал угрюмо, глядя не мигая в своды потолка. Затем коротко рассказал про Капи­то­лину:

— Опять стала на свою точку и больше никаких... Все по-старому. Только раньше она не пила, а теперь пить стала...

Они легли спать, но Максиму не спалось. Вдруг он увидел, как Коно­валов бесшумно подошел к полке, взял книгу Косто­ма­рова, и поднес к глазам. Он задум­чиво водил пальцем по строкам, качал головой. Что-то странное, напря­женное и вопро­ша­ющее было в его задум­чивом и осунув­шемся лице. Вдруг он заметил, что Максим наблю­дает за ним, и спросил:

— Нет ли книги какой-нибудь насчет порядков жизни? Поступки нужно мне разъ­яс­нить, которые вредны, которые — ничего себе... Я, видишь, поступ­ками смущаюсь своими... Который вначале мне кажется хорошим, в конце выходит плохим. Вот хоть бы насчет Капки...

Потом вернулся к своей рогоже, постланной прямо на пол, несколько раз вставал, курил, снова ложился. Максим заснул, а когда проснулся, Коно­ва­лова уже не было в пекарне, и опять он явился только к вечеру — ходил Капи­то­лину смот­реть:

— Я есть заразный человек... Не доля мне жить на свете... Ядовитый дух от меня исходит, — заявил он, глядя в пол.

Максим начал разубеж­дать его, но Коно­валов только сильнее утвер­ждался в своей непри­год­ности к жизни...

* * *

Он быстро и резко изме­нился. Стал задумчив, вял, утратил интерес к книгам, работал уже не с прежней горяч­но­стью, молча­ливо, необ­щи­тельно. В свободное время ложился на пол и смотрел в своды потолка. Лицо у него осуну­лось, глаза утра­тили свой ясный детский блеск — начи­нался запой...

Максим заметил, что Коно­валов будто стал чуждаться его. Однажды, выслушав в сто первый раз его проект реор­га­ни­зации жизни, даже рассер­дился: «Тут не в жизни дела, а в чело­веке. Научи его нахо­дить свою тропу...»

Как-то раз он ушел с вечера и не пришел ни ночью к работе, ни на другой день. Вместо него явился хозяин с озабо­ченным лицом и объявил, что Коно­валов сидит в «Стенке».

«Стенкой» назы­вался кабак, хитро­умно устро­енный в каменном заборе, он, по сути, был ямой, вырытой в земле и покрытой сверху тесом. Завсе­гда­таями его были самые темные люди, целыми днями торчавшие там, ожидая заку­тив­шего масте­ро­вого, чтобы донага опить его.

Максим отпра­вился в «Стенку» и нашел Коно­ва­лова сидящим за большим столом в окру­жении шестерых господ в фанта­сти­чески рваных костюмах, с физио­но­миями героев Гофмана. Пили они пиво и водку, заку­сы­вали вареным мясом, похожим больше на сухие комья глины.

В Коно­ва­лове видна была реши­мость пропиться окон­ча­тельно. Он еще не был пьян, только голубые глаза его свер­кали возбуж­де­нием. Ворот рубахи был расстегнут, на белом лбу блестели мелкие капельки пота, и рука, протя­нутая за стаканом пива, тряс­лась. На уговоры Максима он громо­гласно отвечал:

— Все пропью и... шабаш! Больше не хочу рабо­тать и жить здесь не хочу. Кабы ты на десять лет раньше пришел, может, все по-другому было бы... Ведь я чувствую, все чувствую, всякое движение жизни... но пони­мать ничего не могу и пути моего не знаю... Чувствую — и пью, потому что больше мне делать нечего...

Босяки, окру­жавшие его, смот­рели на Максима враж­дебно, боялись, что он уведет угощение, которое они ждали, быть может, целую неделю. А Коно­валов пил пиво с водкой, желая как можно скорее оглу­шить себя этой смесью. Когда Максим отка­зался выпить с ним, он заревел: «Уйди от меня!», — и глаза его зверски блес­нули.

Максим ушел, но часа через три вернулся — Коно­валов все еще был в «Стенке». Он заунывно пел, обло­ко­тясь на стол и глядя на небо через отвер­стие в потолке. Каза­лось, это пируют заживо погре­бенные в склепе и один из них поет в последний раз перед смертью, прощаясь с небом. Безна­дежная грусть, отча­яние, тоска звучали в песне Коно­ва­лова.

Максим ушел от них в пекарню, и вслед ему долго стонала и плакала в ночи неук­люжая пьяная песня. Через два дня Коно­валов пропал куда-то из города...

* * *

Нужно родиться в куль­турном обще­стве для того, чтобы найти терпение всю жизнь жить среди услов­но­стей, узако­ненных маленьких лжей. Максим родился вне этого обще­ства, и время от времени у него появ­ля­лась необ­хо­ди­мость выйти из его рамок. Именно потому он погру­жался в трущобы городов, а иногда просто гулял по полям и дорогам родины.

Лет через пять, пред­приняв такую прогулку, Максим попал в Феодосию, где строили мол. Он взошел на гору и смотрел оттуда на работу как на картину: на бескрайнее, могучее, вечное море и крошечных людей, одер­жимых вечным стрем­ле­нием соору­жать, стрем­ле­нием, которое создает чудеса, но не дает людям крова и хлеба. Весь каме­ни­стый берег перед бухтой был изрыт, по нему как муравьи сновали люди, взорвавшие гору дина­митом и расчи­щавшие теперь площадь для железной дороги. По набро­санным доскам двига­лись вере­ницы людей, согнув­шихся над тачками, нагру­жен­ными камнем, рядом работал копёр, заби­вавший сваи.

Со всей России голод согнал на стро­и­тель­ство тысячи людей, и все они стара­лись держаться земляк к земляку, и только космо­по­литы-босяки сразу выде­ля­лись — неза­ви­симым видом, костюмом и особым складом речи. Боль­шин­ство из них собра­лось у копра — работы более легкой срав­ни­тельно с работой на тачках и с киркой.

Максим подошел к ним, чтобы выяс­нить, к кому нужно обра­титься, чтоб «встать на работу». И тут он услыхал знакомый голос, увидел знакомую широ­ко­плечую фигуру с овальным лицом и боль­шими голу­быми глазами. Коно­валов? Но у Коно­ва­лова не было шрама от правого виска к пере­носью, волосы Коно­ва­лова были светлее и не вились мелкими кудрями; у Коно­ва­лова была красивая широкая борода, это же брился и носил усы концами книзу, как хохол. Когда пере­стали бить сваю, Максим окликнул мужчину:

— Коно­валов!

— Максим! — вспыхнул тот радостной и доброй улыбкой. — А я, брат, с той самой поры гуляю по белу свету. Думал было пробраться с това­ри­щами через румын­скую границу, посмот­реть, как там, в Румынии. Тут меня один солдатик и съездил по башке... А кудри зави­лись после тифа. Поса­дили меня в Киши­неве в тюрьму, там и заболел. И помер бы, если бы не сиделка. Она читала мне иногда. Однажды прочи­тала про англи­ча­нина-матроса, который спасся от кораб­ле­кру­шения на безлюдный остров и устроил на нем себе жизнь... Да вот что: я сегодня больше не работаю! Деньги у меня есть, пойдем к нам... Мы не в бараке, а тут в горе... дыра там есть, очень удобная. Вдвоем мы квар­ти­руем в ней, да товарищ болеет — лихо­радка его скрю­чила.

Весь он был какой-то новый, ожив­ленный, спокойно-уверенный и сильный. И часа через два Максим уже лежал в «дыре» — небольшой нише, обра­зо­вав­шейся при разра­ботке камня. Над входом в «дыру» опасно нави­сала глыба камня. Они разме­сти­лись так: ноги и туло­вища сунули в дыру, где было прохладно, а головы оста­вили на солнце. А больной босяк весь выбрался на солнце, стуча зубами от лихо­радки. Это был сухой и длинный хохол «з Пiлтавы».

Коно­валов старался как можно радушнее принять доро­гого гостя. Максим рассказал о своей жизни, Коно­валов в ответ пред­ложил бросить города и отпра­виться с ним бродя­жить в Ташкент или на Амур...

Когда солнце село, Коно­валов развел костер, сунул в него чайник и, обняв колени, задум­чиво стал смот­реть в огонь. Хохол, как громадная ящерица, подполз к нему.

— Города они для зимы нужны, — сказал вдруг Коно­валов, — но большие города ни к чему. Все равно люди ужиться друг с другом не могут. Вообще ни в городе, ни в степи, нигде чело­веку места нет. Но лучше про такие дела не думать... ничего не выду­маешь, а душу надо­рвешь...

Максим думал, что Коно­валов изме­нился от бродячей жизни. Но тон его последней фразы показал, что он остался все тем же ищущим своей «точки» чело­веком. Все та же ржав­чина недо­умения перед жизнью и яд дум о ней разъ­едали могучую фигуру, рожденную, к ее несча­стью, с чутким сердцем. Таких «заду­мав­шихся» людей много в русской жизни, и все они более несчастны, чем кто-либо, потому что тяжесть их дум увели­чена слепотой их ума. В подтвер­ждение этого Коно­валов тоск­ливо воскликнул:

— Вспомнил я нашу жизнь... Сколько после того исходил я земли, сколько видел... Нет для меня на земле ничего удоб­ного! Не нашел я себе места! Почему же я не могу быть покоен? Почему мне тошно?

Костер гас. Максим и Коно­валов забра­лись в «дыру» и легли, высунув головы на воздух. Максим смотрел на угаса­ющий костер и думал: «Так и все мы... Хоть бы разго­реться ярче!».

Через три дня он простился с Коно­ва­ловым. Максим шел на Кубань, а Коно­валов не хотел. Но оба расста­лись в уверен­ности, что встре­тятся.

Не пришлось...

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 4.207 ms