Фома Гордеев

Краткое содержание рассказа
Читается за 36 минут(ы)

Действие повести проис­ходит в городе на Волге, в конце XIX — начале XX веков.

Лет шесть­десят тому назад на одной из барж богача купца Заева служил водо­ливом Игнат Гордеев. Сильный, красивый и неглупый, он был из тех людей, которые не заду­мы­ва­ются над выбором средств и не знают иного закона, кроме своего желания. В сорок лет Игнат Гордеев сам был собствен­ником трёх паро­ходов и десятка барж. На Волге его уважали, как богача, но дали ему прозвище «Шалый», потому что жизнь его не текла по прямому руслу, а то и дело мятежно вски­пала, бросаясь вон из колеи. В теле Игната словно жили три души. Одна из них, самая мощная, была жадна, и когда Игнат подчи­нялся ей, он стано­вился чело­веком, охва­ченным неукро­тимой стра­стью к работе. Но, отдавая много сил погоне за рублём, он не был мелочен, и иногда обна­ру­живал искреннее равно­душие к своему имуще­ству. Время от времени, обычно весной, в нём просы­па­лась вторая душа — буйная и похот­ливая душа раздра­жён­ного голодом зверя. В нём словно вскипал вулкан грязи, он пил, разврат­ничал, спаивал других и жил так неде­лями. Потом вдруг являлся домой смирный и тупой, как овца, выслу­шивал упрёки жены и по нескольку часов кряду выста­ивал на коленях перед обра­зами — это брала над ним власть третья душа. Но во всех трёх полосах жизни Игната не поки­дало одно страстное желание — иметь сына. Его жена, толстая, раскорм­ленная женщина, родила ему за девять лет супру­же­ства четырёх дочерей, но все они умерли в младен­че­стве. После каждых родов Игнат с насла­жде­нием бил жену за то, что она не родила ему сына.

Однажды, нахо­дясь по делам в Самаре, он получил изве­стие о смерти жены. Хоро­нить её Игнат поручил куму Маякину, потом отслужил в церкви пани­хиду и решил поскорее жениться. В то время ему было сорок лет. Во всей его мощной фигуре было много здоровой и грубой красоты. Не прошло и полгода, как Игнат женился на Наталье Фоми­нишне, дочери ураль­ского казака-старо­об­рядца. Он любил свою высокую, стройную краса­вицу-жену и гордился ей, но вскоре стал осто­рожно к ней присмат­ри­ваться. Наталья была задум­чива и безучастна ко всему, ничто не инте­ре­со­вало эту странную женщину. Она всегда была задум­чива и далека, словно искала в своей жизни какой-то смысл, но никак не могла найти. Лишь кум Маякин, умница и балагур, иногда вызывал у неё бледную улыбку.

Когда Наталья объявила о своей бере­мен­ности, Игнат начал ходить за женой, как за малым ребёнком. Наталью же бере­мен­ность сделала ещё более сосре­до­то­ченной и молча­ливой. Она не вынесла трудных родов и умерла, родив Игнату долго­ждан­ного сына. Игнат окре­стил сына Фомой и отдал его в семью крёст­ного отца Маякина, у кото­рого жена тоже недавно родила. Маякин жил в огромном двух­этажном доме, окна кото­рого зате­няли могучие старые липы, отчего в комнатах всегда царил строгий полу­мрак. Семья была благо­че­стива — запах воска и ладана наполнял дом, в душной атмо­сфере носи­лись пока­янные вздохи и молит­венные слова, по комнатам бесшумно двига­лись женские фигуры в тёмных платьях. Семья Якова Тара­со­вича Маякина состояла из него самого, его жены Анто­нины Ивановны, дочери и пяти родственниц, самой младшей из которых было трид­цать четыре года. Был у Маякина и сын Тарас, но имя его не упоми­на­лось в семье — Яков отрёкся от сына после того, как он уехал в Москву и женился там против воли отца. Яков Маякин — худой, юркий, с огненно-рыжей бородкой — был владельцем канат­ного завода и имел в городе лавочку. Среди купе­че­ства он поль­зо­вался уваже­нием, славой «мозго­вого» чело­века и очень любил напо­ми­нать о древ­ности своего рода.

В этой семье Фома Гордеев прожил шесть лет. Боль­ше­го­ловый, широ­ко­грудый мальчик казался старше своих шести лет и по росту, и по серьёз­ному взгляду миндале­видных тёмных глаз. Фома по целым дням возился с игруш­ками вместе с дочерью Маякина — Любой. С девочкой Фома жил дружно, а ссоры и драки ещё больше скреп­ляли дружбу детей. Жизнь Фомы была одно­об­разной, един­ственным развле­че­нием было чтение библии по вечерам. До шести лет мальчик не слышал ни одной сказки. Вскоре Игнат вызвал к себе свою сестру Анфису, и маль­чика забрали в дом отца. Анфиса, смешная, высокая старуха с длинным крюч­ко­ватым носом и большим ртом без зубов, сначала не понра­ви­лась маль­чику, но потом он увидел нежность и ласку в её чёрных глазах. Эта старуха ввела Фому в новый, до сих пор неиз­вестный ему мир. Каждую ночь он засыпал под бархатные звуки голоса Анфисы, расска­зы­ва­ющей сказку, запас которых был у неё неис­чер­паем. Отца Фома боялся, но любил. Из-за громад­ного роста и труб­ного голоса Фома считал отца сказочным разбой­ником и очень гордился этим.

Когда Фоме пошёл восьмой год, Игнат поручил сестре учить его грамоте. Азбуку мальчик освоил очень легко, и вскоре уже читал Псал­тирь. Жизнь Фомы легко кати­лась вперёд. Будучи его учителем, тётка была и това­рищем его игр. Солнце ласково и радостно светило ветхому, изно­шен­ному телу, сохра­нив­шему в себе юную душу, старой жизни, укра­шавшей, по мере сил и умения, жизненный путь детям. Иногда Игнат являлся домой в дым пьяный, но Фома не боялся его. А если Фоме не здоро­ви­лось, отец его бросал все дела и оста­вался дома, надо­едая сестре глупыми вопро­сами.

Пришла весна — и, исполняя своё обещание, Игнат взял сына с собой на пароход. Перед Фомой развер­ну­лась новая жизнь. Целые дни он проводил на капи­тан­ском мостике рядом с отцом, смотрел на беско­нечную пано­раму берегов, и ему каза­лось, что он едет по сереб­ряной тропе в те сказочные царства, где живут чародеи и бога­тыри. Но чудесные царства не появ­ля­лись. Мимо проплы­вали города, совер­шенно такие же, как и тот, в котором жил Фома. Перед ним откры­ва­лась насто­ящая жизнь, и Фома был немного разо­ча­рован ею. Он стал реже, не так упорно смот­реть в даль вопро­ша­ющим взглядом чёрных глаз. Команда паро­хода любила маль­чика, и он любил этих славных ребят, которые вози­лись с ним, когда Игнат уходил в город по делам.

Однажды в Астра­хани, когда на пароход грузили топливо, Фома услыхал, как маши­нист ругал Игната за жадность. Вечером Фома спросил отца, на самом ли деле он жаден, и передал ему слова маши­ниста. Утром мальчик узнал, что на паро­ходе новый маши­нист. После этого Фома чувствовал, что всем мешает, матросы смотрят на него нелас­ково. Случай с маши­ни­стом разбу­дило в маль­чике стрем­ление понять, какие нити и пружины управ­ляют действиями людей.

— Ежели видишь — сильный, способный к делу человек, — пожалей, помоги ему. А ежели который слабый, к делу не склонен — плюнь на него, пройди мимо, — говорил сыну Игнат, а потом расска­зывал о своей моло­дости, о людях и страшной их силе и слабости.

Осенью Фому отдали в школу. В первый же день школьной жизни Фома выделил из среды маль­чиков двух, которые пока­за­лись ему инте­ресней других. Толстый, рыжий Африкан Смолин был сыном коже­вен­ного завод­чика, а маленький, юркий и умный Николай Ежов — сын сторожа из казённой палаты, бедняк. Ежов был первым учеником в классе, он давал Фоме и Смолину списы­вать домашнее задание в обмен на еду. Игнат большой пользы в учении не видел.

— Учиться надо от самой жизни, — говорил он. — Книга — вещь мёртвая. А жизнь, чуть ты по ней неверно шагнул, тысячью голосов заорёт на тебя, да ещё и ударит, с ног собьёт.

По воскре­се­ньям ребята соби­ра­лись у Смолина, гоняли голубей и совер­шали набеги на чужие сады. В подобные разбой­ничьи набеги Фома вкла­дывал сердца больше, чем во все другие похож­дения и игры, и вёл себя с храб­ро­стью и безрас­суд­но­стью, которая пора­жала и сердила его това­рищей. Опас­ность быть застиг­нутым на месте преступ­ления не пугала, а возбуж­дала его.

Так день за днём медленно развёр­ты­ва­лась не богатая волне­ниями жизнь Фомы. Ещё тихим озером была душа маль­чика, и всё, что каса­лось его — исче­зало, нена­долго взвол­новав сонную воду. Просидев в уездном училище пять лет, Фома окончил четыре класса и вышел из него бравым, черно­во­лосым парнем, со смуглым лицом и боль­шими тёмными глазами, которые смот­рели задум­чиво и наивно. Любовь Маякина в это время училась в пятом классе какого-то пансиона. Встречая Фому на улице, она снис­хо­ди­тельно кивала ему головой. Люба была знакома с какими-то гимна­зи­стами, и хотя между ними был Ежов, Фому не влекло к ним, в их компании он чувствовал себя стес­нённым. Тем не менее, учиться он не хотел.

— Я и без науки на своём месте буду, — насмеш­ливо говорил Фома. — Пусть голодные учатся, мне не надо.

Фома начал позна­вать прелесть одино­че­ства и сладкую отраву мечтаний. Сидя где-нибудь в уголке, он вызывал перед собой образы сказочных царевен, они явля­лись в образе Любы и других знакомых бары­шень. Ему хоте­лось плакать, он стыдился слёз, и всё-таки тихо плакал. Отец терпе­ливо и осто­рожно вводил Фому в круг торговых дел, брал с собой на биржу, расска­зывал о харак­терах своих сото­ва­рищей. И всё-таки, даже в девят­на­дцать лет было в Фоме что-то детское, наивное, отли­чавшее его от сверст­ников.

— Как будто он ждёт чего-то, как пелена какая-то на глазах у него. Мать его вот так же ощупью ходила по земле, — сокру­шённо говорил Игнат и вскоре решил попро­бо­вать сына в деле.

Весной Игнат отправил Фому с двумя баржами хлеба на Каму. Баржи вёл пароход «Прилежный», которым коман­довал Ефим Ильич, рассу­ди­тельный и строгий капитан. Отплыв в апреле, — в первых числах мая пароход уже прибыл к месту назна­чения. Баржи стали напротив села, рано утром явилась шумная толпа баб и мужиков выгру­жать зерно. Фома смотрел на палубу, покрытую бойко рабо­тавшей толпой людей, и тут лицо женщины с чёрными глазами ласково и заман­чиво улыб­ну­лось ему. Сердце его учащённо билось. Будучи чистым физи­чески, он уже знал, из разго­воров, тайны интимных отно­шений мужчины к женщине, но наде­ялся, что есть что-нибудь более чистое, менее грубое и обидное для чело­века. Теперь, любуясь на черно­глазую работ­ницу, Фома ощущал именно грубое влечение к ней, это было стыдно и страшно.

Ефим заметил это и устроил Фоме встречу с работ­ницей. Через несколько дней к берегу подъ­е­хала телега и на ней черно­глазая Палагея с сундуком и какими-то вещами. Ефим пытался возра­жать, но Фома прикрикнул на него, и капитан поко­рился — он был из тех людей, которые любят чувство­вать над собой хозяина. Вскоре баржа отплыла в Пермь. Страсть, вспых­нувшая в Фоме, выжгла из него всё неук­люжее и напол­нила его сердце молодой гордо­стью, созна­нием своей чело­ве­че­ской личности. Это увле­чение, однако, не отры­вало его от дела, оно возбуж­дало в нём с одина­ковой силой жажду труда и любви. Палагея отно­си­лась к нему с той силой чувства, которую вкла­ды­вают в свои увле­чения женщины её лет. Она была по насто­я­щему беско­рыстна.

Фома уже поду­мывал о женитьбе на Палагее, когда получил теле­грамму от крёст­ного: «Немед­ленно выезжай пасса­жир­ским». Через несколько часов бледный и угрюмый Фома стоял на галерее паро­хода, отхо­дя­щего от пристани, и смотрел в лицо своей милой, уплы­вавшей от него вдаль. В душе его зарож­да­лось едкое чувство обиды на судьбу. Он был слишком изба­лован жизнью для того, чтобы проще отне­стись к первой капле яда в только что початом кубке.

Фому встретил взвол­но­ванный Маякин и заявил, что Игнат выжил из ума. Оказа­лось, что Софья Павловна Медын­ская, жена богача-архи­тек­тора, Известная всем своей неуто­ми­мо­стью по части устрой­ства разных благо­тво­ри­тельных затей, угово­рила Игната пожерт­во­вать семь­десят пять тысяч на ночлежный дом и народную библио­теку с читальней. Софья Павловна счита­лась самой красивой женщиной города, но гово­рили о ней дурно. Фома не видел в этом пожерт­во­вании ничего плохого. Приехав домой, он застал там Медын­скую. В переднем углу комнаты, обло­ко­тясь на стол, сидела маленькая женщина с пышными бело­ку­рыми воло­сами; на бледном лице её резко выде­ля­лись тёмные глаза, тонкие брови и пухлые, красные губы. Когда она бесшумно прохо­дила мимо Фомы, он увидал, что глаза у неё тёмно-синие, а брови почти чёрные.

Вновь жизнь Фомы потекла медленно и одно­об­разно. Отец стал отно­ситься к нему строже. Фома сам чувствовал в себе что-то особенное, отли­чавшее его от сверст­ников, но не мог понять — что это такое, и подо­зри­тельно следил за собой. В нём было много често­лю­би­вого стрем­ления, но жил он одиноко и не чувствовал потреб­ности в друзьях. Фома часто вспо­минал Палагею, и сначала ему было тоск­ливо, но посте­пенно её место в его мечтах заняла маленькая, анге­ло­по­добная Медын­ская. В её присут­ствии Фома чувствовал себя неук­люжим, огромным, тяжёлым, и это обижало его. Медын­ская не возбуж­дала в юноше чувствен­ного влечения, она была непо­нятна ему. Порою он ощущал в себе бездонную пустоту, которую ничем невоз­можно было запол­нить.

Между тем Игнат стано­вился всё более беспо­койным, ворч­ливым и всё чаще жало­вался на недо­мо­гание.

— Стережёт меня смерть где-то побли­зости, — говорил он угрюмо, но покорно. И действи­тельно — скоро она опро­ки­нула на землю его большое, мощное тело. Игнат умер в воскресное утро, не получив отпу­щение грехов. Смерть отца ошело­мила Фому. В душу ему влилась тишина, — тяжёлая, непо­движная, погло­щавшая все звуки жизни. Он не плакал, не тосковал и не думал ни о чём; угрюмый, бледный, он сосре­до­то­ченно вслу­ши­вался в эту тишину, которая опусто­шила его сердце и, как тисками, сжала мозг. Похо­ро­нами распо­ря­жался Маякин. На поминках Фома с обидой в сердце смотрел на жирные губы и челюсти, жевавшие вкусные яства, ему хоте­лось выгнать вон всех этих людей, которые ещё недавно возбуж­дали в нём уважение.

— Чего они жрут здесь? В трактир пришли, что ли? — громко и со злобой сказал Фома. Маякин засу­е­тился, но ему не удалось загла­дить обиду. Гости начали расхо­диться.

Жизнь дёргала Фому со всех сторон, не давая ему сосре­до­то­читься на мыслях. В соро­ковой день после смерти Игната он присут­ствовал на цере­монии закладки ночлеж­ного дома. Нака­нуне Медын­ская изве­стила его, что он выбран в комитет по надзору за постройкой и в почётные члены обще­ства, в котором она пред­се­да­тель­ство­вала. Фома стал часто бывать у неё. Там он позна­ко­мился с секре­тарём этого обще­ства, Ухти­щевым. Он говорил высоким тенором и сам весь — полный, маленький, круг­ло­лицый и весёлый говорун — был похож на новенький бубенчик. Фома слушал его болтовню и чувствовал себя жалким, глупым, смешным для всех. А Маякин сидел рядом с город­ским головой и что-то бойко говорил ему, играя морщи­нами.

Фома понимал, что среди этих господ ему не место. Ему было обидно и грустно от сознания, что он не умеет гово­рить так легко и много, как все эти люди. Люба Маякина уже не раз смея­лась над ним за это. Фома не любил дочь крёст­ного, а после того, как узнал о наме­рении Маякина поже­нить их, стал даже избе­гать встреч с нею. Тем не менее, после смерти отца Фома почти каждый день бывал у Маякиных. Вскоре их отно­шения приняли вид несколько странной дружбы. Люба была одних лет с Фомой, но отно­си­лась к нему, как старшая к маль­чику. Порой она была проста и как-то особенно дружески ласкова к нему. Но сколько бы времени они не прово­дили за беседой, она давала им только лишь ощущение недо­воль­ства друг другом, как будто стена непо­ни­мания вырас­тала и разде­ляла их. Люба часто угова­ри­вала Фому продол­жить учение, побольше читать, упре­кала его в огра­ни­чен­ности.

— Не люблю я этого. Выдумки, обман, — недо­вольно отвечал Фома.

Люба была недо­вольна своей жизнью. Учиться её не пускал отец, считая, что удел женщины — заму­же­ство, а бежать не хватало храб­рости. Часто она повто­ряла, что живёт в тюрьме, что мечтает о равен­стве и счастье для всех людей. Фома слушал её речи, но не понимал, и это злило Любу. Крёстный Маякин внушал Фоме совсем другое.

— У каждого чело­ве­че­ского дела два лица. Одно на виду — это фаль­шивое, другое спря­танное — оно-то и есть насто­ящее. Его и нужно найти, дабы понять смысл дела, — твердил он. Выступая против постройки приюта, Маякин говорил:

— Вот ныне приду­мали мы: запе­реть нищих в дома такие особые и чтоб не ходили они по улицам, не будили бы нашей совести. Вот к чему дома эти разные, для скрытия правды они.

Фому эти речи крёст­ного одур­ма­ни­вали. У него укреп­ля­лось двой­ственное отно­шение к Маякину: слушая его с жадным любо­пыт­ством, он чувствовал, что каждая встреча с крёстным увели­чи­вает в нём непри­яз­ненное, близкое к страху, чувство к старику. Смех Маякина, похожий на визг ржавых петель, порой пробуждал в Фоме физи­че­ское отвра­щение. Всё это усили­вала уверен­ность Фомы в том, что крёстный твёрдо решил женить его на Любе. Люба и нрави­лась ему, и каза­лась опасной, ему чуди­лось, что она не живёт, а бредит наяву. Выходка Фомы на поминках отца распро­стра­ни­лась среди купе­че­ства и создала ему нелестную репу­тацию. Богатые люди каза­лись ему алчными до денег, всегда гото­выми надуть друг друга. Но одно­об­разные речи Маякина скоро достигли своей цели. Фома вслу­шался в них и уяснил себе цель жизни: нужно быть лучше других. Разбу­женное стариком често­любие глубоко въелось в его сердце, но не запол­нило его, ибо отно­шение Фомы к Медын­ской приняло тот характер, который должно было принять. Его тянуло к ней, но при ней он робел, стано­вился неук­люжим и страдал от этого. Фома отно­сился к Медын­ской с обожа­нием, в нём всегда жило сознание её превос­ход­ства над ним. Медын­ская же играла с юношей, как кошка с мышью, и полу­чала от этого удоволь­ствие.

Однажды Фома с крёстным возвра­ща­лись из затона после осмотра паро­ходов. Маякин рассказал Фоме, какая репу­тация у Медын­ской в городе.

— Ты иди к ней и прямо говори: «Желаю быть вашим любов­ником, — человек я молодой, дорого не берите», — поучал он крест­ника. При этих словах лицо Фомы вытя­ну­лось, и было много тяжё­лого и горь­кого изум­ления в его тоску­ющем взгляде.

Охва­ченный тоск­ливой и мсти­тельной злобой приехал Фома в город. Маякин, бросив в грязь Медын­скую, сделал её доступной для крест­ника, а мысль о доступ­ности женщины усилила влечение к ней. Он пошёл к Вере Павловне, соби­раясь прямо и просто сказать её, чего он хочет от неё.

— Что я вам? — сказала она ему. — Вам нужна иная подруга. Я ведь уже старуха. Не слушайте никого, кроме вашего сердца. Живите так, как оно вам подскажет.

Фома шел домой и точно нёс эту женщину в груди своей — так ярок был её образ. Его дом, шесть больших комнат, был пуст. Тётка Анфиса уехала в мона­стырь и, может быть, уже не вернётся оттуда. Надо бы жениться, но ни одну знакомую девушку Фома не хотел видеть своей женой.

Прошла неделя после разго­вора с Медын­ской. День и ночь её образ стоял перед Фомой, вызывая в сердце ноющее чувство. Работа и тоска не мешали ему думать и о жизни. Он стал чутко прислу­ши­ваться ко всему, что гово­рили о жизни люди, и чувствовал, что их жалобы вызы­вают в нём недо­верие. Молча, подо­зри­тельным взглядом он присмат­ри­вался ко всем, и тонкая морщинка разре­зала его лоб. Однажды Маякин Послал Фому по делу к Ананию Саввичу Щурову, круп­ному торговцу лесом. Об этом высоком старике с длинной седой бородой ходили жуткие слухи. Гово­рили, что он приютил у себя в бане каторж­ника, который работал для него фаль­шивые деньги, а потом убил его и сжёг вместе с баней. Ещё Фома знал, что Щуров изжил двух жён, потом отбил жену у своего сына, а когда сноха-любов­ница умерла, взял в дом к себе немую девочку-нищую и она родила ему мёрт­вого ребёнка. Идя к Щурову, Фома чувствовал, что он стал странно инте­ресен для него.

Щуров был плохого мнения о Маякине, называл его окаянным фарма­зоном.

— В твои годы Игнат ясен был, как стекло, — сказал Щуров Фоме. — А на тебя гляжу — не вижу — что ты? И сам ты, парень, этого не знаешь, оттого и пропа­дёшь.

Вечером того же дня Фома отпра­вился в клуб и встретил там Ухти­щева. От него Фома узнал, что Софья Павловна завтра уезжает за границу на всё лето. Какой-то толстый и усатый человек вмешался в их разговор и дурно отозвался о Медын­ской, назвав её кокоткой. Фома тихо зарычал, вцепился в курчавые волосы усатого чело­века и стал возить его по полу, испы­тывая жгучее насла­ждение. Он в эти минуты пере­живал чувство осво­бож­дения от скучной тяжести, давно уже его стес­нявшей. Фому насилу оторвали от этого чело­века, который оказался зятем вице-губер­на­тора. Фому, однако, это не испу­гало. Всё, что Фома сделал в этот вечер, возбу­дило у Ухти­щева большой интерес к нему. Он решил встрях­нуть, развлечь парня и повёл его к своим знакомым барышням.

На третий день после сцены в клубе Фома очутился в семи верстах от города, на лесной пристани купца Зван­цева в компании сына этого купца, Ухти­щева, какого-то барина в бакен­бардах и четырёх дам. Дамой Фомы была стройная, смуг­ло­лицая брюнетка с волни­стыми воло­сами по имени Алек­сандра. Фома прокутил с ними уже три дня, и всё никак не мог оста­но­виться. О его безоб­ра­зиях писали в газете. Яков Маякин ругал его послед­ними словами, но оста­но­вить не мог. Любовь молча слушала отца. Стано­вясь старше, она изме­нила отно­шение к старику. Люба видела его одино­че­ство и её чувство к отцу стано­ви­лось теплее. О писа­телях Маякин говорил Любе:

— Смути­лась Россия, и нет в ней ничего стой­кого, всё пошат­ну­лось! Дана людям большая свобода умство­вать, а делать ничего не позво­лено, — от этого человек не живёт, а гниёт и воняет. Девушка молчала, оглу­шённая речами отца, не умея возра­зить, осво­бо­диться от них. Она чувство­вала, что он пово­ра­чи­вает её в сторону от того, что каза­лась ей таким простым и светлым.

В то же утро к Маякину пришёл Ефим, капитан «Ермака». Он сообщил, что пьяный Фома приказал связать его, сам взялся управ­лять баржей и разбил её. После этого Ефим попросил отпу­стить его, сказав, что без хозяина жить не может.

Фома вспо­минал пере­житое за последние месяцы, и ему каза­лось, что его несёт куда-то мутный, горячий поток. Среди суто­локи кутежей одна Саша всегда была спокойна и ровна. Фому привле­кала какая-то тайна, скрытая в этой женщине, и в то же время он чувствовал, что не любит её, не нужна она ему. Расста­ваясь с Фомой, Саша сказала ему:

— Тяжёлый у тебя характер. Скучный. Ровно ты от двух отцов родился.

Фома смотрел, как вытас­ки­вают из реки баржу, и думал: «Где же моё место? Где моё дело?». Он видел себя лишним среди уверенных в своей силе людей, готовых поднять для него несколько десятков тысяч пудов со дна реки. Фомой овла­дело странное волнение: ему страстно захо­те­лось влиться в эту работу. Вдруг он боль­шими прыж­ками бросился к вороту, бледный от возбуж­дения. Первый раз в жизни он испы­тывал такое одухо­тво­ря­ющее чувство, он пьянел от него и изливал свою радость в громких, лику­ющих криках в лад с рабо­чими. Но через неко­торое время эта радость ушла, оставив после себя пустоту.

На другой день утром Фома и Саша стояли на трапе паро­хода, подхо­див­шего к пристани на Устье. У борта пристани их встречал Яков Маякин. Отослав Сашу в город, Фома поехал в гости­ницу к крёст­ному.

— Дайте мне полную волю, или всё моё дело берите в свои руки. Всё, до рубля!

Это вырва­лось у Фомы неожи­данно для него, он вдруг понял, что мог бы стать совер­шенно свободным чело­веком. До этой минуты он был опутан чем-то, а теперь путы сами падали с него так легко и просто. В груди его вспых­нула тревожная и радостная надежда. Но Маякин отказал и пригрозил, что посадит его в сума­сшедший дом. Фома знал, что крёстный его не пожа­леет. Само­уве­рен­ность Якова Тара­со­вича взорвала Фому, он заго­ворил, стиснув зубы:

— Чем тебе хвалиться? Сын-то твой где? Дочь-то твоя — что такое? Скажи — зачем живёшь? Кто тебя помянет?

Сказав, что прокутит всё своё состо­яние, Фома вышел. Яков Маякин остался один, и морщины на его щеках вздра­ги­вали тревожной дрожью.

После этой ссоры Фома загулял с озлоб­ле­нием, полный мсти­тель­ного чувства к людям, которые окру­жали его. Разу­ме­ется — были женщины. Он смеялся над ними, но никогда не поднимал на них руку. Саша ушла от Фомы, посту­пила на содер­жание к сыну какого-то водоч­ного завод­чика. Фома был этому рад: она надоела ему, и пугало его её холодное равно­душие. Так жил Фома, лелея смутную надежду отойти куда-то на край жизни, вон из этой суто­локи, и огля­деться. Ночью, закрыв глаза, он пред­ставлял себе огромную, тёмную толпу людей, стол­пив­шихся где-то в котло­вине, полной пыль­ного тумана. Эта толпа в смятении кружила на одном месте, слышится шум и вой, люди ползают, давя друг друга, как слепые. Над их голо­вами, как летучие мыши, носятся деньги. Эта картина укре­пи­лась в голове Фомы, с каждым разом стано­вясь всё более красочной. Ему хоте­лось оста­но­вить эту бессмыс­ленную возню, напра­вить всех людей в одну сторону, а не друг против друга, но в нём не было нужных слов. В нём росло желание свободы, но вырваться из пут своего богат­ства он не мог.

Маякин действовал так, чтобы Фома каждый день чувствовал тяжесть лежащих на нём обязан­но­стей, но Фома чувствовал, что он не господин в своём деле, а лишь малая его часть. Это раздра­жало его и ещё дальше оттал­ки­вало от старика. Фома всё сильнее хотел вырваться из дела, хотя бы ценой его поги­бели. Вскоре он узнал, что крёстный пустил слух о том, что Фома не в своём уме и что над ним придётся учре­дить опеку. Фома смирился с этим и продолжал свою пьяную жизнь, а крёстный зорко следил за ним.

После ссоры с Фомой Маякин понял, что у него нет наслед­ника, и поручил дочери напи­сать письмо Тарасу Маякину, позвать его домой. Любу Яков Тара­сович решил сосва­тать за Афри­кана Смолина, который учился за границей и недавно вернулся в родной город, чтобы осно­вать собственное дело. За последнее время Любе всё чаще прихо­дила в голову мысль о заму­же­стве — иного выхода из своего одино­че­ства она не видела. Желание учится она давно уже пере­жила, от прочи­танных ею книг в ней остался мутный осадок, из кото­рого разви­лось стрем­ление к личной неза­ви­си­мости. Она чувство­вала, что жизнь обходит её стороной.

А Фома всё кутил и коло­бродил. Очнулся он в маленькой комнатке с двумя окнами и увидел малень­кого чёрного чело­вечка, который сидел за столом и царапал пером по бумаге. В чело­вечке Фома узнал своего школь­ного прия­теля Николая Ежова. После гимназии Ежов закончил универ­ситет, но многого не добился — стал фелье­то­ни­стом в местной газете. В своих неудачах он винил не себя, а людей, добротой которых поль­зо­вался. Он говорил, что нет на земле чело­века гаже и противнее пода­ю­щего мило­стыню, нет чело­века несчастнее прини­ма­ю­щего её. В Фоме Ежов чувствовал «большую дерзость сердца». Речи Ежова обога­щали язык Фомы, но слабо осве­щали тьму его души.

Решение Маякина выдать дочь замуж было твёрдо, и он привёл Смолина на обед, чтобы позна­ко­мить с дочерью. Мечты Любы о муже-друге, обра­зо­ванном чело­веке, были заду­шены в ней непре­клонной волей отца, и вот теперь она выходит замуж потому, что пора. Люба напи­сала брату длинное письмо, в котором умоляла его вернуться. Тарас ответил сухо и кратко, что вскоре будет по делам на Волге и не преминет зайти к отцу. Эта деловая холод­ность расстроила Любу, но понра­ви­лась старику. Люба думала о брате, как о подвиж­нике, который ценой загуб­ленной в ссылке моло­дости обрёл право суда над жизнью и людьми.

Смолин мало изме­нился — такой же рыжий, весь в веснушках, только усы выросли длинные и пышные, да глаза стали как будто больше. Любе понра­ви­лись его манеры и внеш­ность, его обра­зо­ван­ность, и в комнате от этого словно светлее стало. В сердце девушки всё ярче разго­ра­лась робкая надежда на счастье.

Узнав от Ежова, какие события проис­ходят в доме крёст­ного, Фома решил наве­стить его и стал свиде­телем встречи отца и блуд­ного сына. Тарас оказался невы­соким, худо­щавым чело­веком, похожим на отца. Выяс­ни­лось, что Тарас не был на каторге. Он около девяти месяцев сидел в москов­ской тюрьме, потом был сослан в Сибирь на посе­ление и шесть лет жил в Ленском горном округе. Потом начал своё дело, женился на дочери владельца золотых приисков, овдовел, дети его тоже умерли. Яков Тара­сович был необы­чайно горд сыном. Теперь он видел наслед­ника в нём. Люба не сводила с брата восхи­щённых глаз. Фома не захотел идти за стол, где сидят трое счаст­ливых людей, он понимал, что ему там не место. Выйдя на улицу, он почув­ствовал обиду на Маякиных: всё-таки это были един­ственные близкие ему люди. Из каждого впечат­ления у Фомы сразу появ­ля­лась мысль об его неспо­соб­ности к жизни, и это кирпичом ложи­лось на грудь ему.

Вечером Фома снова зашёл к Маякиным. Крёст­ного не было дома, Люба с братом пили чай. Фома тоже присел за стол. Тарас ему не понра­вился. Этот человек прекло­нялся перед англи­ча­нами и считал, что только им присуща насто­ящая любовь к труду. Фома сказал, что работа — ещё не всё для чело­века, но потом увидел, что его мысли неин­те­ресны Тарасу. Фоме стало скучно с этим равно­душным чело­веком. Ему хоте­лось сказать Любови что-нибудь обидное об её брате, но он не нашёл слов и ушёл из дома.

На следу­ющее утро Яков Маякин с Фомой присут­ство­вали на торже­ственном обеде у купца Коно­нова, который в тот день освящал новый пароход. Гостей было человек трид­цать, все солидные люди, цвет мест­ного купе­че­ства. Фома не нашёл себе среди них това­рища, и держался в стороне, угрюмый и бледный. Ему не давала покоя мысль о том, почему крёстный был сегодня с ним так ласков, и зачем уговорил его прийти сюда. Среди этих людей не было почти ни одного, о котором Фоме не было бы известно чего-нибудь преступ­ного. Многие из них враж­до­вали друг с другом, но теперь они слились в одну плотную массу, и это оттал­ки­вало Фому и возбуж­дало в нём робость перед ними.

Во время обеда Якова Тара­со­вича попро­сили произ­нести речь. Со своей обычной хваст­ливой само­уве­рен­но­стью Маякин начал гово­рить о том, что купе­че­ство явля­ется храни­телем куль­туры и оплотом русского народа. Фома не смог этого вынести. Оскалив зубы, он молча огля­дывал купцов горя­щими глазами. При виде его по-волчьи злоб­ного лица купе­че­ство на секунду замерло. Фома с невы­ра­зимой нена­ви­стью осмотрел лица слуша­телей и воскликнул:

— Не жизнь вы сделали — тюрьму. Не порядок вы устроили — цепи на чело­века выко­вали. Душно, тесно, повер­нуться негде живой душе. Пони­маете ли, что только терпе­нием чело­ве­че­ским вы живы?

Купе­че­ство один за другим стало расхо­диться по паро­ходу. Это ещё более раздра­жило Фому: он хотел бы прико­вать их к месту своими словами и — не находил в себе таких слов. И тогда Гордеев начал вспо­ми­нать всё, что знал об этих людях преступ­ного, не пропуская ни одного. Фома говорил и видел, что слова его хорошо действуют на этих людей. Обра­щаясь ко всем сразу, Фома понимал, что слова его не заде­вают их так глубоко, как бы ему хоте­лось. Но как только он заго­ворил о каждом отдельно, отно­шение к его словам резко изме­ни­лось. Он радостно рычал, видя, как действуют его речи, как корчи­лись и мета­лись эти люди под ударами его слов. Фома чувствовал себя сказочным бога­тырём, изби­ва­ющим чудовищ.

Около Якова Тара­со­вича Маякина собра­лась толпа и слушала его тихую речь, со злобой и утвер­ди­тельно кивая голо­вами. Фома залился громким хохотом, высоко вскинув голову. В этот момент несколько человек броси­лись на Фому, сдавили его своими телами, крепко связали по рукам и ногам и волоком отта­щили к борту. Над ним стояла толпа людей и гово­рила ему злые и обидные вещи, но слова их не заде­вали его сердца. В глубине его души росло какое-то большое горькое чувство. Когда Фоме развя­зали ноги, он посмотрел на всех и с жалкой улыбкой сказал тихонько:

— Ваша взяла.

Фома стал ниже ростом и похудел. Маякин тихо говорил с купцами об опёке. Фома чувствовал себя раздав­ленным этой тёмной массой крепких духом людей. Он не понимал теперь, что сделал этим людям и зачем сделал и даже чувствовал что-то похожее на стыд за себя пред собой. В груди точно какая-то пыль осыпала сердце. Купцы смот­рели на его стра­даль­че­ское, мокрое от слёз лицо и молча отхо­дили прочь. И вот Фома остался один со связан­ными за спиной руками за столом, где всё было опро­ки­нуто разру­шено.

Прошло три года. Яков Тара­сович Маякин умер после краткой, но очень мучи­тельной агонии, оставив своё состо­яние сыну, дочери и зятю Афри­кану Смолину. Ежова за что-то выслали из города вскоре после проис­ше­ствия на паро­ходе. В городе возник крупный торговый дом «Тарас Маякин и Африкан Смолин». О Фоме не было ничего слышно. Гово­рили, что после выхода из боль­ницы Маякин отправил его за Урал к родствен­никам матери.

Недавно Фома появился в городе. Почти всегда выпивши, он появ­ля­ется то мрачный, то улыба­ю­щийся жалкой и грустной улыбкой блажен­нень­кого. Живёт он у крёстной сестры на дворе, во флигельке. Знающие его купцы и горо­жане часто смеются над ним. Фома очень редко подходит к зову­щему его, он избе­гает людей и не любит гово­рить с ними. Но если он подойдёт, ему говорят:

— Ну-ка, насчёт свето­пре­став­ления скажи слово, а, пророк.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 4.046 ms