Былое и думы

Краткое содержание рассказа
Читается за 16 минут(ы)

Книга Герцена начи­на­ется с рассказов его няньки о мытар­ствах семьи Герцена в Москве 1812 г., занятой фран­цу­зами (сам А. И. тогда — маленький ребенок); конча­ется евро­пей­скими впечат­ле­ниями 1865 — 1868 гг. Собственно, воспо­ми­на­ниями в точном смысле слова «Былое и думы» назвать нельзя: после­до­ва­тельное повест­во­вание находим, кажется, только в первых пяти частях из восьми (до пере­езда в Лондон в 1852 г.); дальше — ряд очерков, публи­ци­сти­че­ских статей, распо­ло­женных, правда, в хроно­ло­ги­че­ском порядке. Неко­торые главы «Былого и дум» перво­на­чально печа­та­лись как само­сто­я­тельные вещи («Западные арабески», «Роберт Оуэн»). Сам Герцен срав­нивал «Былое и думы» с домом, который посто­янно достра­и­ва­ется: с «сово­куп­но­стью пристроек, надстроек, флигелей».

Часть первая — «Детская и универ­ситет (1812 — 1834)» — описы­вает по преиму­ще­ству жизнь в доме отца — умного ипохон­дрика, который кажется сыну (как и дядя, как и друзья моло­дости отца — напр., О. А. Жереб­цова) типичным порож­де­нием XVIII в.

События 14 декабря 1825 г. оказали чрез­вы­чайное воздей­ствие на вооб­ра­жение маль­чика. В 1827 г. Герцен знако­мится со своим дальним родствен­ником Н. Огаревым — будущим поэтом, очень любимым русскими чита­те­лями в 1840 — 1860-х; с ним вместе Герцен будет потом вести русскую типо­графию в Лондоне. Оба маль­чика очень любят Шиллера; помимо прочего, их быстро сбли­жает и это; маль­чики смотрят на свою дружбу как на союз поли­ти­че­ских заго­вор­щиков, и однажды вечером на Воро­бьевых горах, «обняв­шись, присяг­нули, в виду всей Москвы, пожерт­во­вать <...> жизнью на избранную <...> борьбу». Свои ради­кальные поли­ти­че­ские взгляды Герцен продол­жает пропо­ве­до­вать и повзрослев — студентом физико-мате­ма­ти­че­ского отде­ления Москов­ского универ­си­тета.

Часть вторая — «Тюрьма и ссылка» (1834 — 1838)«: по сфаб­ри­ко­ван­ному делу об оскорб­лении его вели­че­ства Герцен, Огарев и другие из их универ­си­тет­ского кружка аресто­ваны и сосланы; Герцен в Вятке служит в канце­лярии губерн­ского прав­ления, отвечая за стати­сти­че­ский отдел; в соот­вет­ству­ющих главах «Былого и дум» собрана целая коллекция печально-анек­до­ти­че­ских случаев из истории управ­ления губер­нией.

Здесь же очень выра­зи­тельно описы­ва­ется А. Л. Витберг, с которым Герцен позна­ко­мился в ссылке, и его талант­ливый и фанта­сти­че­ский проект храма в память о 1812 г. на Воро­бьевых горах.

В 1838 г. Герцена пере­водят во Владимир.

Часть третья — «Владимир-на-Клязьме» (1838 — 1839)«- роман­ти­че­ская история любви Герцена и Натальи Алек­сан­дровны Заха­рьиной, неза­конной дочери дяди Герцена, воспи­ты­вав­шейся у полу­безумной и злобной тетки. Родствен­ники не дают согласия на их брак; в 1838 г. Герцен приез­жает в Москву, куда ему запрещен въезд, увозит невесту и венча­ется тайно.

В части четвертой — «Москва, Петер­бург и Новгород» (1840 — 1847)«описы­ва­ется москов­ская интел­лек­ту­альная атмо­сфера эпохи. Вернув­шиеся из ссылки Герцен и Огарев сбли­зи­лись с моло­дыми геге­льян­цами — кружком Стан­ке­вича (прежде всего — с Белин­ским и Баку­ниным). В главе «Не наши» (о Хомя­кове, Кире­ев­ских, К. Акса­кове, Чаадаеве) Герцен говорит прежде всего о том, что сбли­жало запад­ников и славя­но­филов в 40-е гг. (далее следуют объяс­нения, почему славя­но­филь­ство нельзя смеши­вать с офици­альным нацио­на­лизмом, и рассуж­дения о русской общине и соци­а­лизме).

В 1846 г. по идео­ло­ги­че­ским причинам проис­ходит отда­ление Огарева и Герцена от многих, в первую очередь от Гранов­ского (личная ссора между Гранов­ским и Герценом из-за того, что один верил, а другой не верил в бессмертие души, — очень харак­терная черта эпохи); после этого Герцен и решает уехать из России.

Часть пятая («Париж — Италия — Париж (1847 — 1852): Перед рево­лю­цией и после нее») расска­зы­вает о первых годах, прове­денных Герценом в Европе: о первом дне русского, наконец очутив­ше­гося в Париже, городе, где созда­ва­лось многое из того , что он на родине читал с такой жадно­стью: «Итак, я действи­тельно в Париже, не во сне, а наяву: ведь это Вандом­ская колонна и rue de la Paix»; о нацио­нально-осво­бо­ди­тельном движении в Риме, о «Молодой Италии», о февраль­ской рево­люции 1848 г. во Франции (все это описано доста­точно кратко: Герцен отсы­лает чита­теля к своим «Письмам из Франции и Италии»), об эмиграции в Париже — преиму­ще­ственно поль­ской, с ее мисти­че­ским месси­ан­ским, като­ли­че­ским пафосом (между прочим, о Мицке­виче), об Июнь­ских днях, о своем бегстве в Швей­царию и проч.

Уже в пятой части после­до­ва­тельное изло­жение событий преры­ва­ется само­сто­я­тель­ными очер­ками и статьями. В интер­медии «Западные арабески» Герцен — явно под впечат­ле­нием от режима Напо­леона III — с отча­я­нием говорит о гибели западной циви­ли­зации, такой дорогой для каждого русского соци­а­листа или либе­рала. Европу губит завла­девшее всем мещан­ство с его культом мате­ри­аль­ного благо­по­лучия: душа убывает. (Эта тема стано­вится лейт­мо­тивом «Былого и дум»: см., напр.: гл. «Джон-Стюарт Милль и его книга «On Liberty» в шестой части.) Един­ственный выход Герцен видит в идее соци­аль­ного госу­дар­ства.

В главах о Прудоне Герцен пишет и о впечат­ле­ниях знаком­ства (неожи­данная мягкость Прудона в личном общении), и о его книге «О спра­вед­ли­вости в церкви и в рево­люции». Герцен не согла­ша­ется с Прудоном, который приносит в жертву чело­ве­че­скую личность «богу бесче­ло­веч­ному» спра­вед­ли­вого госу­дар­ства; с такими моде­лями соци­аль­ного госу­дар­ства — у идео­логов рево­люции 1891 г. вроде Ба-бефа или у русских шести­де­сят­ников — Герцен спорит посто­янно, сближая таких рево­лю­ци­о­неров с Арак­че­евым (см., напр., гл. «Роберт Оуэн» в части шестой).

Особенно непри­ем­лемо для Герцена отно­шение Прудона к женщине — собствен­ни­че­ское отно­шение фран­цуз­ского крестья­нина; о таких сложных и мучи­тельных вещах, как измена и ревность, Прудон судит слишком прими­тивно. По тону Герцена ясно, что эта тема для него близкая и болез­ненная.

Завер­шает пятую часть драма­ти­че­ская история семьи Герцена в последние годы жизни Натальи Алек­сан­дровны: эта часть «Былого и дум» была опуб­ли­ко­вана через много лет после смерти описанных в ней лиц.

Июнь­ские события 1848 г. в Париже (кровавый разгром восстания и воца­рение Напо­леона III), а потом тяжелая болезнь маленькой дочери роковым образом подей­ство­вали на впечат­ли­тельную Наталью Алек­сан­дровну, вообще склонную к приступам депрессии. Нервы ее напря­жены, и она, как можно понять из сдер­жан­ного рассказа Герцена, всту­пает в слишком близкие отно­шения с Гервегом (известным немецким поэтом и соци­а­ли­стом, самым близким тогда другом Герцена), тронутая жало­бами на одино­че­ство его непо­нятой души. Наталья Алек­сан­дровна продол­жает любить мужа, сложив­шееся поло­жение вещей мучает ее, и она, поняв наконец необ­хо­ди­мость выбора, объяс­ня­ется с мужем; Герцен выра­жает готов­ность разве­стись, если на то будет ее воля; но Наталья Алек­сан­дровна оста­ется с мужем и поры­вает с Гервегом. (Здесь Герцен в сати­ри­че­ских красках рисует семейную жизнь Гервега, его жену Эмму — дочь банкира, на которой жени­лись из-за ее денег, востор­женную немку, навяз­чиво опека­ющую гени­аль­ного, по ее мнению, мужа. Эмма якобы требо­вала, чтобы Герцен пожерт­вовал своим семейным счастьем ради спокой­ствия Гервега.)

После прими­рения Герцены проводят несколько счаст­ливых месяцев в Италии. В 1851 г. — в кораб­ле­кру­шении поги­бают мать Герцена и маленький сын Коля. Между тем Гервег, не желая смириться со своим пора­же­нием, пресле­дует Герценов жало­бами, грозит убить их или покон­чить с собой и, наконец, опове­щает о случив­шемся общих знакомых. За Герцена засту­па­ются друзья; следуют непри­ятные сцены с припо­ми­на­нием старых денежных долгов, с руко­при­клад­ством, публи­ка­циями в пери­о­дике и проч. Всего этого Наталья Алек­сан­дровна пере­нести не может и умирает в 1852 г. после очередных родов (видимо, от чахотки).

Пятая часть закан­чи­ва­ется разделом «Русские тени» — очер­ками о русских эмигрантах, с кото­рыми Герцен тогда много общался. Н. И. Сазонов, товарищ Герцена по универ­си­тету, много и несколько бестол­ково скитав­шийся по Европе, увле­кав­шийся поли­ти­че­скими прожек­тами до того, что в грош не ставил слишком «лите­ра­турную» деятель­ность Белин­ского, например, для Герцена этот Сазонов — тип тогдаш­него русского чело­века, зазря сгубив­шего «бездну сил», не востре­бо­ванных Россией. И здесь же, вспо­миная о сверст­никах, Герцен перед лицом занос­чи­вого нового поко­ления — «шести­де­сят­ников» — «требует признания и спра­вед­ли­вости» для этих людей, которые «жерт­во­вали всем, <...> что им пред­ла­гала тради­ци­онная жизнь, <...> из-за своих убеж­дений <...> Таких людей нельзя просто сдать в архив...». А. В. Энгельсон для Герцена — человек поко­ления петра­шевцев со свой­ственным ему «болез­ненным надломом», «безмерным само­лю­бием», развив­шимся под действием «дрянных и мелких» людей, которые состав­ляли тогда боль­шин­ство, со «стра­стью само­на­блю­дения, само­ис­сле­до­вания, само­об­ви­нения» — и притом с плачевной бесплод­но­стью и неспо­соб­но­стью к упорной работе, раздра­жи­тель­но­стью и даже жесто­ко­стью.

Часть шестая. После смерти жены Герцен пере­ез­жает в Англию: после того как Гервег сделал семейную драму Герцена досто­я­нием молвы, Герцену нужно было, чтобы третей­ский суд евро­пей­ской демо­кратии разо­брался в его отно­ше­ниях с Гервегом и признал правоту Герцена. Но успо­ко­ение Герцен нашел не в таком «суде» (его и не было), а в работе: он «принялся <...> за „Былое и думы“ и за устрой­ство русской типо­графии».

Автор пишет о благо­творном одино­че­стве в его тогдашней лондон­ской жизни («одиноко бродя по Лондону, по его каменным просекам, <...> не видя иной раз ни на шаг вперед от сплош­ного опало­вого тумана и толкаясь с какими-то бегу­щими тенями, я много прожил») ; это было одино­че­ство среди толпы: Англия, гордя­щаяся своим «правом убежища», была тогда напол­нена эмигран­тами; о них преиму­ще­ственно и расска­зы­вает часть шестая («Англия (1852 — 1864)»).

От вождей евро­пей­ского соци­а­ли­сти­че­ского и нацио­нально-осво­бо­ди­тель­ного движения, с кото­рыми Герцен был знаком, с неко­то­рыми — близко (гл. «Горные вершины» — о Маццини, Ледрю-Роллене, Кошуте и др.; гл. «Camicia rossa» о том, как Англия прини­мала у себя Гари­бальди — об обще­на­родном восторге и интригах прави­тель­ства, не желав­шего ссориться с Фран­цией), — до шпионов, уголов­ников, выпра­ши­ва­ющих пособие под маркой поли­ти­че­ских изгнан­ников (гл. «Лондон­ская воль­ница пяти­де­сятых годов»). Убеж­денный в суще­ство­вании нацио­наль­ного харак­тера, Герцен посвя­щает отдельные очерки эмиграции разных нацио­наль­но­стей («Поль­ские выходцы», «Немцы в эмиграции» (здесь см., в част­ности, харак­те­ри­стику Маркса и «марк­сидов» — «серной шайки»; их Герцен считал людьми очень непо­ря­доч­ными, способ­ными на все для уничто­жения поли­ти­че­ского сопер­ника; Маркс платил Герцену тем же). Герцену было особенно любо­пытно наблю­дать, как нацио­нальные харак­теры прояв­ля­ются в столк­но­вении друг с другом (см. юмори­сти­че­ское описание того, как дело фран­цузов дуэлянтов рассмат­ри­ва­лось в англий­ском суде — гл. «Два процесса»).

Часть седьмая посвя­щена собственно русской эмиграции (см., напр., отдельные очерки о М. Баку­нине и В. Пече­рине), истории вольной русской типо­графии и «Коло­кола» (1858 — 1862). Автор начи­нает с того, что описы­вает неожи­данный визит к нему какого-то полков­ника, чело­века, судя по всему, неве­же­ствен­ного и вовсе нели­бе­раль­ного, но счита­ю­щего обязан­но­стью явиться к Герцену как к началь­ству: «я тотчас почув­ствовал себя гене­ралом». Первая гл. — «Апогей и перигей»: огромная популяр­ность и влияние «Коло­кола» в России проходят после известных москов­ских пожаров и в особен­ности после того, как Герцен осме­лился печатно поддер­жать поляков во время их восстания 1862 г.

Часть восьмая (1865 — 1868) не имеет названия и общей темы (недаром первая ее глава — «Без связи»); здесь описы­ва­ются впечат­ления, которые произ­вели на автора в конце 60-х гг. разные страны Европы, причем Европа по-преж­нему видится Герцену как царство мертвых (см. главу о Венеции и о «пророках» — «Дани­илах», обли­ча­ющих импе­ра­тор­скую Францию, между прочим, о П. Леру); недаром целая глава — «С того света» — посвя­щена старикам, некогда удач­ливым и известным людям. Един­ственным местом в Европе, где можно еще жить, Герцену кажется Швей­цария.

Завер­шают «Былое и думы» «Старые письма» (тексты писем к Герцену от Н. Поле­вого, Белин­ского, Гранов­ского, Чаадаева, Прудона, Карлейля). В преди­словии к ним Герцен проти­во­по­став­ляет письма — «книге»: в письмах прошлое «не давит всей силой, как давит в книге. Случайное содер­жание писем, их легкая непри­нуж­ден­ность, их будничные заботы сбли­жают нас с писавшим». Так понятые письма похожи и на всю книгу воспо­ми­наний Герцена, где он рядом с сужде­ниями о евро­пей­ской циви­ли­зации попы­тался сберечь и то самое «случайное» и «будничное». Как сказано в XXIV гл. пятой части, «что же, вообще, письма, как не записки о коротком времени?».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.




время формирования страницы 3.435 ms