Записки из подполья

Краткое содержание рассказа
Читается за 8 минут(ы)

Герой «подполья», автор записок, — коллеж­ский асессор, недавно вышедший в отставку по полу­чении неболь­шого наслед­ства. Сейчас ему сорок. Он живет «в углу» — «дрянной, скверной» комнате на краю Петер­бурга. В «подполье» он и психо­ло­ги­чески: почти всегда один, преда­ется безудерж­ному «мечта­тель­ству», мотивы и образы кото­рого взяты из «книжек». Кроме того, безы­мянный герой, проявляя неза­у­рядный ум и муже­ство, иссле­дует собственное сознание, собственную душу. Цель его испо­веди — «испы­тать: можно ли хоть с самим собой совер­шенно быть откро­венным и не побо­яться всей правды?».

Он считает, что умный человек 60-х гг. XIX в. обречен быть «бесха­рак­терным». Деятель­ность — удел глупых, огра­ни­ченных людей. Но последнее и есть «норма», а усиленное сознание — «насто­ящая, полная болезнь». УМ застав­ляет бунто­вать против открытых совре­менной наукой законов природы, «каменная стена» которых — «несо­мнен­ность» только для «тупого» непо­сред­ствен­ного чело­века. Герой же «подполья» не согласен прими­риться с очевид­но­стью и испы­ты­вает «чувство вины» за несо­вер­шенный миро­по­рядок, причи­ня­ющий ему стра­дание. «Врет» наука, что личность может быть сведена к рассудку, ничтожной доле «способ­ности жить», и «расчис­лена» по «табличке». «Хотенье» — вот «прояв­ление всей жизни». Вопреки «научным» выводам соци­а­лизма о чело­ве­че­ской природе и чело­ве­че­ском благе он отста­и­вает свое право к «поло­жи­тель­ному благо­ра­зумию приме­шать <...> пошлейшую глупость <...> един­ственно для того, чтоб самому себе подтвер­дить <...>, что люди все ещё люди, а не форте­пьянные клавиши, на которых <...> играют сами законы природы собствен­но­ручно...».

«В наш отри­ца­тельный век» «герой» тоскует по идеалу, способ­ному удовле­тво­рить его внут­реннюю «широ­кость». Это не насла­ждение, не карьера и даже не «хрустальный дворец» соци­а­ли­стов, отни­ма­ющий у чело­века самую главную из «выгод» — собственное «хотенье». Герой проте­стует против отож­деств­ления добра и знания, против безого­во­рочной веры в прогресс науки и циви­ли­зации. Последняя «ничего не смяг­чает в нас», а только выра­ба­ты­вает «много­сто­рон­ность ощущений», так что насла­ждение отыс­ки­ва­ется и в унижении, и в «яде неудо­вле­тво­рен­ного желания», и в чужой крови... Ведь в чело­ве­че­ской природе не только потреб­ность порядка, благо­ден­ствия, счастья, но и — хаоса, разру­шения, стра­дания. «Хрустальный дворец», в котором нет места последним, несо­сто­я­телен как идеал, ибо лишает чело­века свободы выбора. И потому уж лучше — совре­менный «курятник», «созна­тельная инерция», «подполье».

Но тоска по «действи­тель­ности», бывало, гнала из «угла». Одна из таких попыток подробно описана автором записок.

В двадцать четыре года он еше служил в канце­лярии и, будучи «ужасно само­любив, мнителен и обидчив», нена­видел и презирал, «а вместе с тем <...> и боялся» «нормальных» сослу­живцев. Себя считал «трусом и рабом», как всякого «разви­того и поря­доч­ного чело­века». Общение с людьми заменял усиленным чтением, по ночам же «разврат­ничал» в «темных местах».

Как-то раз в трак­тире, наблюдая за игрой на билли­арде, случайно преградил дорогу одному офицеру. Высокий и сильный, тот молча пере­двинул «низень­кого и исто­щен­ного» героя на другое место. «Подпольный» хотел было затеять «правильную», «лите­ра­турную» ссору, но «пред­почел <...> озлоб­ленно стуше­ваться» из боязни, что его не примут всерьез. Несколько лет он мечтал о мщении, много раз пытался не свер­нуть первым при встрече на Невском. Когда же, наконец, они «плотно стук­ну­лись плечо о плечо», то офицер не обратил на это внимания, а герой «был в восторге»: он «поддержал досто­ин­ство, не уступил ни на шаг и публично поставил себя с ним на равной соци­альной ноге».

Потреб­ность чело­века «подполья» изредка «ринуться в обще­ство» удовле­тво­ряли единичные знакомые: столо­на­чальник Сеточкин и бывший школьный товарищ Симонов. Во время визита к послед­нему герой узнает о гото­вя­щемся обеде в честь одного из соуче­ников и «входит в долю» с другими. Страх перед возмож­ными обидами и униже­ниями пресле­дует «подполь­ного» уже задолго до обеда: ведь «действи­тель­ность» не подчи­ня­ется законам лите­ра­туры, а реальные люди едва ли будут испол­нять пред­пи­санные им в вооб­ра­жении мечта­теля роли, например «полю­бить» его за умственное превос­ход­ство. На обеде он пыта­ется задеть и оскор­бить това­рищей. Те в ответ пере­стают его заме­чать. «Подпольный» впадает в другую край­ность — публичное само­уни­чи­жение. Сотра­пез­ники уезжают в бордель, не пригласив его с собой. Теперь, для «лите­ра­тур­ности», он обязан отомстить за пере­не­сенный позор. С этой целью едет за всеми, но они уже разо­шлись по комнатам прости­туток. Ему пред­ла­гают Лизу.

После «грубого и бессты­жего» «разврата» герой заводит с девушкой разговор. Ей 20 лет, она мещанка из Риги и в Петер­бурге недавно. Угадав в ней чувстви­тель­ность, он решает отыг­раться за пере­не­сенное от това­рищей: рисует перед Лизой живо­писные картины то ужас­ного буду­щего прости­тутки, то недо­ступ­ного ей семей­ного счастья, войдя «в пафос до того, что у <...> самого горловая спазма приго­тов­ля­лась». И дости­гает «эффекта»: отвра­щение к своей низменной жизни доводит девушку до рыданий и судорог. Уходя, «спаси­тель» остав­ляет «заблудшей» свой адрес. Однако сквозь «лите­ра­тур­ность» в нем проби­ва­ются подлинная жалость к Лизе и стыд за свое «плутов­ство».

Через три дня она приходит. «Омер­зи­тельно скон­фу­женный» герой цинично откры­вает девушке мотивы своего пове­дения, однако неожи­данно встре­чает с её стороны любовь и сочув­ствие. Он тоже растроган: «Мне не дают... Я не могу быть... добрым!» Но вскоре усты­див­шись «слабости», мсти­тельно овла­де­вает Лизой, а для полного «торже­ства» — всовы­вает ей в руку пять рублей, как прости­тутке. Уходя, она неза­метно остав­ляет деньги.

«Подпольный» призна­ется, что писал свои воспо­ми­нания со стыдом, И все же он «только доводил в <...> жизни до край­ности то», что другие «не осме­ли­ва­лись дово­дить и до поло­вины». Он смог отка­заться от пошлых целей окру­жа­ю­щего обще­ства, но и «подполье» — «нрав­ственное растление». Глубокие же отно­шения с людьми, «живая жизнь», внушают ему страх.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.





время формирования страницы 2.496 ms