Записки из мертвого дома

Краткое содержание рассказа
Читается за 55 минут(ы)

Часть первая

Введение

Алек­сандра Петро­вича Горян­чи­кова я встретил в маленьком сибир­ском городке. Родив­шись в России дворя­нином, он стал ссыльно-каторжным второго разряда за убий­ство жены. Отбыв 10 лет каторги, он доживал свой век в городке К. Это был бледный и худой человек лет трид­цати пяти, маленький и тщедушный, нелю­димый и мнительный. Проезжая однажды ночью мимо его окон, я заметил в них свет и решил, что он что-то пишет.

Вернув­шись в городок месяца через три, я узнал, что Алек­сандр Петрович умер. Его хозяйка отдала мне его бумаги. Среди них была тетрадка с описа­нием каторжной жизни покой­ного. Эти записки — «Сцены из Мёрт­вого дома», как он их называл, — пока­за­лись мне любо­пыт­ными. На пробу выбираю несколько глав.

I. Мёртвый дом

Острог стоял у крепост­ного вала. Большой двор был обнесён забором из высоких заост­рённых столбов. В ограде были крепкие ворота, охра­ня­емые часо­выми. Здесь был особенный мир, со своими зако­нами, одеждой, нравами и обычаями.

По сторонам широ­кого внут­рен­него двора тяну­лись две длинные одно­этажные казармы для арестантов. В глубине двора — кухня, погреба, амбары, сараи. В сере­дине двора ровная площадка для поверок и пере­кличек. Между стро­е­ниями и забором оста­ва­лось большое простран­ство, где неко­торые заклю­ченные любили побыть одни.

На ночь нас запи­рали в казарме, длинной и душной комнате, осве­щённой саль­ными свечами. Зимой запи­рали рано, и в казарме часа четыре стоял гам, хохот, руга­тель­ства и звон цепей. Посто­янно в остроге нахо­ди­лось человек 250. Каждая полоса России имела тут своих пред­ста­ви­телей.

Большая часть арестантов — ссыльно-каторжные граж­дан­ского разряда, преступ­ники, лишенные всяких прав, с заклей­мён­ными лицами. Они присы­ла­лись на сроки от 8 до 12 лет, а потом рассы­ла­лись по Сибири на посе­ление. Преступ­ники воен­ного разряда присы­ла­лись на короткие сроки, а потом возвра­ща­лись туда, откуда пришли. Многие из них возвра­ща­лись в острог за повторные преступ­ления. Этот разряд назы­вался «всегдашним». В «особое отде­ление» преступ­ники присы­ла­лись со всей Руси. Они не знали своего срока и рабо­тали больше остальных каторж­ников.

Декабрь­ским вечером я вошёл в этот странный дом. Мне надо было привык­нуть к тому, что я никогда не буду один. О прошлом арестанты гово­рить не любили. Боль­шин­ство умело читать и писать. Разряды разли­ча­лись по разно­цветной одежде и по-разному выбритым головам. Боль­шин­ство каторжан были угрю­мыми, завист­ли­выми, тщеслав­ными, хваст­ли­выми и обид­чи­выми людьми. Больше всего цени­лась способ­ность ничему не удив­ляться.

По казармам велись беско­нечные сплетни и интриги, но против внут­ренних уставов острога никто не смел восста­вать. Бывали харак­теры выда­ю­щиеся, подчи­няв­шиеся с трудом. Прихо­дили в острог люди, которые совер­шали преступ­ления из тщеславия. Такие новички быстро пони­мали, что здесь удив­лять некого, и попа­дали в общий тон особого досто­ин­ства, который был принят в остроге. Руга­тель­ство было возве­дено в науку, которую разви­вали беспре­рывные ссоры. Сильные люди в ссоры не всту­пали, были рассу­ди­тельны и послушны, — это было выгодно.

Каторжную работу нена­ви­дели. Многие в остроге имели своё собственное дело, без кото­рого не смогли бы выжить. Арестантам запре­ща­лось иметь инстру­менты, но началь­ство смот­рело на это сквозь пальцы. Тут встре­ча­лись всевоз­можные ремёсла. Заказы работ добы­ва­лись из города.

Деньги и табак спасали от цинги, а работа спасала от преступ­лений. Несмотря на это, и работа и деньги запре­ща­лись. По ночам произ­во­ди­лись обыски, отби­ра­лось всё запре­щённое, поэтому деньги сразу пропи­ва­лись.

Тот, кто ничего не умел, стано­вился пере­куп­щиком или ростов­щиком. под залог прини­ма­лись даже казённые вещи. Почти у каждого был сундук с замком, но это не спасало от воров­ства. Были и цело­валь­ники, торго­вавшие вином. Бывшие контра­бан­дисты быстро нахо­дили приме­нение своему мастер­ству. Был еще один посто­янный доход, — пода­яние, которое всегда дели­лось поровну.

II. Первые впечат­ления

Вскоре я понял, что тяжесть каторжной работы работы состояла в том, что она — вынуж­денная и беспо­лезная. Зимой казённой работы было мало. Все возвра­ща­лись в острог, где своим ремеслом зани­ма­лась только треть арестантов, остальные сплет­ни­чали, пили и играли в карты.

По утрам в казармах было душно. В каждой казарме был арестант, который назы­вался параш­ником и не ходил на работу. Он должен был мыть нары и полы, выно­сить ночной ушат и прино­сить два ведра свежей воды — для умывания, и для питья.

Пона­чалу на меня смот­рели косо. Бывших дворян в каторге никогда не признают за своих. Особенно доста­ва­лось нам на работе, за то, что у нас было мало сил, и мы не могли им помо­гать. Поль­ских шлях­тичей, которых было человек пять, не любили ещё больше. Русских дворян было четверо. Один — шпион и доносчик, другой — отце­убийца. Третьим был Аким Акимыч, высокий, худо­щавый чудак, честный, наивный и акку­ратный.

Служил он офицером на Кавказе. Один соседний князёк, считав­шийся мирным, напал ночью на его крепость, но неудачно. Аким Акимыч расстрелял этого князька перед своим отрядом. Его приго­во­рили к смертной казни, но смяг­чили приговор и сослали в Сибирь на 12 лет. Арестанты уважали Акима Акимыча за акку­рат­ность и умелость. Не было ремесла, кото­рого бы он не знал.

Дожи­даясь в мастер­ской смены кандалов, я расспросил Акима Акимыча о нашем майоре. Он оказался непо­ря­дочным и злым чело­веком. На арестантов он смотрел как на своих врагов. В остроге его нена­ви­дели, боялись как чумы и даже хотели убить.

Между тем в мастер­скую явились несколько калашниц. До зрелого возраста они прода­вали калачи, которые пекли их матери. Повзрослев, они прода­вали совсем другие услуги. Это было сопря­жено с боль­шими труд­но­стями. Надо было выбрать время, место, назна­чить свидание и подку­пить конвойных. Но всё-таки мне удава­лось иногда быть свиде­телем любовных сцен.

Обедали арестанты посменно. В первый мой обед между арестан­тами зашла речь о каком-то Газине. Поляк, который сидел рядом, рассказал, что Газин торгует вином и пропи­вает зара­бо­танное. Я спросил, почему многие арестанты на меня смотрят косо. Он объяснил, что они злятся на меня за то, что я дворянин, многие из них хотели бы унизить меня, и добавил, что я еще не раз встречу непри­ят­ности и брань.

III. Первые впечат­ления

Арестанты ценили деньги наравне со свободой, но их было трудно сохра­нить. Либо деньги отбирал майор, либо их крали свои. Впослед­ствии мы отда­вали деньги на хранение старику старо­веру, посту­пив­шему к нам из старо­ду­бов­ских слобод.

Это был маленький, седенький старичок лег шести­де­сяти, спокойный и тихий, с ясными, свет­лыми глазами в окру­жении мелких лучи­стых морщинок. Старик, вместе с другими фана­ти­ками, поджог едино­вер­че­скую церковь. Как один из зачин­щиков он был сослан на каторгу. Старик был зажи­точным меща­нином, дома оставил семью, но с твёр­до­стью пошёл в ссылку, считая её «мукою за веру». Арестанты уважали его и были уверены, что старик не может украсть.

В остроге было тоск­ливо. Арестантов тянуло заку­тить на весь капитал, чтобы забыть свою тоску. Иногда человек работал по нескольку месяцев только для того, чтоб в один день спустить весь зара­боток. Многие из них любили заво­дить себе яркие обновки и ходить в празд­ники по казармам.

Торговля вином было делом риско­ванным, но выгодным. В первый раз цело­вальник сам проносил в острог вино и выгодно его продавал. После второго и третьего раза он осно­вывал насто­ящую торговлю и заводил агентов и помощ­ников, которые риско­вали вместо него. Аген­тами обычно стано­ви­лись промо­тав­шиеся гуляки.

В первые дни моего заклю­чения я заин­те­ре­со­вался молодым арестантом по имени Сироткин. Ему было не более 23-х лет. Он считался одним из самых опасных военных преступ­ников. В острог он попал за то, что убил своего ротного коман­дира, который всегда был им недо­волен. Сироткин дружил с Газиным.

Газин был татарин, очень сильный, высокий и мощный, с непро­пор­цио­нально огромной головой. В остроге гово­рили, что он беглый военный из Нерчинска, в Сибирь был сослан не раз, и наконец попал в особое отде­ление. В остроге он вел себя благо­ра­зумно, ни с кем не ссорился и был необ­щи­телен. Было заметно, что он неглуп и хитёр.

Всё звер­ство натуры Газина прояв­ля­лось, когда он напи­вался. Он приходил в страшную ярость, хватал нож и бросался на людей. Арестанты нашли способ справ­ляться с ним. Человек десять броса­лись на него и начи­нали бить, пока он не терял сознания. Потом его заво­ра­чи­вали в полу­шубок и отно­сили на нары. Наутро он вставал здоровый и выходил на работу.

Ввалив­шись в кухню, Газин стал приди­раться ко мне и моему това­рищу. Видя, что мы решили молчать, он задрожал от бешен­ства, схватил тяжёлый лоток для хлеба и замах­нулся. Несмотря на то, что убий­ство грозило непри­ят­но­стями всему острогу, все притихли и выжи­дали — до такой степени была сильна в них нена­висть к дворянам. Только он хотел опустить лоток, кто-то крикнул, что украли его вино, и он бросился из кухни.

Весь вечер меня зани­мала мысль о нера­вен­стве нака­зания за одни и те же преступ­ления. Иногда преступ­ления нельзя срав­ни­вать. Например, один зарезал чело­века просто так, а другой убил, защищая честь невесты, сестры, дочери. Ещё одно различие — в нака­занных людях. Человек обра­зо­ванный, с развитой сове­стью, сам себя осудит за свое преступ­ление. Другой даже не думает о совер­шённом им убий­стве и считает себя правым. Бывают и такие, которые совер­шают преступ­ления, чтоб попасть в каторгу и изба­виться от тяжёлой жизни на воле.

IV. Первые впечат­ления

После последней поверки из началь­ства в казарме оста­ва­лись инвалид, наблю­да­ющий за порядком, и старший из арестантов, назна­ча­емый плац-майором за хорошее пове­дение. В нашей казарме старшим оказался Аким Акимыч. На инва­лида арестанты не обра­щали внимания.

Каторжное началь­ство всегда отно­си­лось к арестантам с опаской. Арестанты созна­вали, что их боятся, и это прида­вало им куражу. Самый лучший начальник для арестантов тот, кто их не боится, а самим арестантам приятно такое доверие.

Вечером наша казарма приняла домашний вид. Кучка гуляк засела вокруг коврика за карты. В каждой казарме был арестант, который сдавал напрокат коврик, свечу и заса­ленные карты. Всё это назы­ва­лось «майдан». Прислужник при майдане стоял на карауле всю ночь и преду­пре­ждал о появ­лении плац-майора или кара­ульных.

Моё место было на нарах у двери. Рядом со мной поме­щался Аким Акимыч. Слева разме­ща­лась кучка кавказ­ских горцев, осуж­дённых за грабежи: трое даге­стан­ских татар, два лезгина и один чеченец. Даге­стан­ские татары были родными братьями. Самому млад­шему, Алею, краси­вому парню с боль­шими чёрными глазами, было около 22-х лет. На каторгу они попали за то, что огра­били и заре­зали армян­ского купца. Братья очень любили Алея. Несмотря на внешнюю мягкость, у Алея был сильный характер. Он был спра­ведлив, умён и скромен, избегал ссор, хотя умел за себя постоять. За несколько месяцев я научил его гово­рить по-русски. Алей освоил несколько ремёсел, и братья горди­лись им. С помощью Нового завета я научил его читать и писать по-русски, чем заслужил благо­дар­ность его братьев.

Поляки на каторге состав­ляли отдельную семью. Неко­торые из них были обра­зо­ванные. Обра­зо­ванный человек в каторге должен привык­нуть к чужой для него среде. Часто одина­ковое для всех нака­зание стано­вится для него вдеся­теро мучи­тельней.

Из всех каторжных поляки любили только еврея Исайя Фомича, похо­жего на общи­пан­ного цыпленка чело­века лет 50-ти, малень­кого и слабого. Пришёл он по обви­нению в убий­стве. В каторге жить ему было легко. Будучи ювелиром, он был завален работой из города.

Ещё в нашей казарме было четыре старо­об­рядца; несколько мало­россов; моло­денький каторжный лет 23-х, убивший восемь человек; кучка фаль­ши­во­мо­нет­чиков и несколько мрачных лично­стей. Все это мельк­нуло передо мной в первый вечер моей новой жизни среди дыма и копоти, при звоне кандалов, среди проклятий и бесстыд­ного хохота.

V. Первый месяц

Через три дня я вышел на работу. В то время среди враж­дебных лиц я не мог разгля­деть ни одного добро­же­ла­тель­ного. Привет­ливей всех был со мной Аким Акимыч. Рядом со мной был ещё один человек, кото­рого я хорошо узнал только через много лет. Это был арестант Сушилов, который мне прислу­живал. У меня был и другой прислужник, Осип, один из четырех поваров, выбранных арестан­тами. Повара не ходили на работу, и в любой момент могли отка­заться от этой долж­ности. Осипа выби­рали несколько лет подряд. Он был человек честный и кроткий, хотя и пришел за контра­банду. Вместе с другими пова­рами он торговал вином.

Осип готовил мне еду. Сушилов сам стал мне стирать, бегать по разным пору­че­ниям и чинить мою одежду. Он не мог не служить кому-нибудь. Сушилов был человек жалкий, безот­ветный и забитый от природы. Разговор давался ему с большим трудом. Он был сред­него роста и неопре­де­лённой внеш­ности.

Арестанты посме­и­ва­лись над Суши­ловым потому, что он сменился по дороге в Сибирь. Смениться — значит поме­няться с кем-нибудь именем и участью. Обычно это делают арестанты, имеющие большой срок каторги. Они находят таких недотёп, как Сушилов, и обма­ны­вают их.

Я смотрел на каторгу с жадным внима­нием, меня пора­жали такие явления, как встреча с арестантом А-вым. Он был из дворян и доносил нашему плац-майору обо всём, что дела­ется в остроге. Поссо­рив­шись с родными, А-ов покинул Москву и прибыл в Петер­бург. Чтоб добыть денег, он пошёл на подлый донос. Его обли­чили и сослали в Сибирь на десять лет. Каторга развя­зала ему руки. Ради удовле­тво­рения своих звер­ских инстинктов он был готов на всё. Это было чудо­вище, хитрое, умное, красивое и обра­зо­ванное.

VI. Первый месяц

В пере­плете Еван­гелия у меня было спря­тано несколько рублей. Эту книгу с день­гами пода­рили мне в Тобольске другие ссыльные. Есть в Сибири люди, которые беско­рыстно помо­гают ссыльным. В городе, где нахо­дился наш острог, жила вдова, Настасья Ивановна. Многого она сделать не могла из-за бедности, но мы чувство­вали, что там, за острогом, у нас есть друг.

В эти первые дни я думал о том, как поставлю себя в остроге. Я решил посту­пать, как велит совесть. На четвёртый день меня отпра­вили разби­рать старые казённые барки. Этот старый мате­риал ничего не стоил, и арестанты посы­ла­лись для того, чтобы не сидеть сложа руки, что и сами арестанты хорошо пони­мали.

За работу приня­лись вяло, нехотя, неумело. Через час пришел кондуктор и объявил урок, выполнив который можно будет идти домой. Арестанты быстро приня­лись за дело, и пошли домой усталые, но довольные, хоть и выиг­рали всего каких-то полчаса.

Я везде мешал, меня чуть ли не с бранью отго­няли прочь. Когда же я отошел в сторонку, тотчас закри­чали, что я плохой работник. Они были рады поиз­де­ваться над бывшим дворян­чиком. Несмотря на это, я решил держать себя как можно проще и неза­ви­симее, не боясь их угроз и нена­висти.

По их поня­тиям, я должен был вести себя как дворянин-бело­ручка. Они ругали бы меня за это, но уважали бы про себя. Такая роль была не для меня; я пообещал себе не прини­жать перед ними ни моего обра­зо­вания, ни образа мыслей. Если бы я стал подли­зы­ваться и фами­льяр­ни­чать с ними, они поду­мали бы, что я делаю это из страха, и с презре­нием обошлись бы со мной. Но и замы­каться перед ними мне не хоте­лось.

Вечером я скитался один за казар­мами и вдруг увидал Шарика, нашу острожную собаку, довольно большую, черную с белыми пятнами, с умными глазами и пуши­стым хвостом. Я погладил её и дал ей хлеба. Теперь, возвра­щаясь с работы, я спешил за казармы с визжащим от радости Шариком, обхва­тывал его голову, и сладко-горькое чувство щемило мне сердце.

VII. Новые знаком­ства. Петров

Я стал привы­кать. Я уже не слонялся по острогу как поте­рянный, любо­пытные взгляды каторжан не оста­нав­ли­ва­лись на мне так часто. Меня пора­жало легко­мыслие каторж­ников. Свободный человек наде­ется, но он живёт, действует. Надежда заклю­чён­ного — совсем другого рода. Даже страшные преступ­ники, прико­ванные к стене цепью, мечтают прой­тись по двору острога.

За любовь к работе каторж­ники насме­ха­лись надо мной, но я знал, что работа меня спасёт, и не обращал на них внимания. Инже­нерное началь­ство облег­чало работу дворянам, как людям слабым и неумелым. Обжи­гать и толочь алебастр назна­чали чело­века три-четыре во главе с мастером Алма­зовым, суровым, смуглым и сухо­щавым чело­веком в летах, необ­щи­тельным и брюзг­ливым. Другая работа, на которую меня посы­лали, — вертеть точильное колесо в мастер­ской. Если выта­чи­вали что-нибудь большое, мне в помощь посы­лали ещё одного дворя­нина. Эта работа в продол­жение нескольких лет оста­ва­лась за нами.

Посте­пенно стал расши­ряться круг моих знакомств. Первым стал посе­щать меня арестант Петров. Он жил в особом отде­лении, в самой отда­лённой от меня казарме. Петров был невы­со­кого роста, креп­кого сложения, с приятным широ­ко­скулым лицом и смелым взглядом. Ему было лет 40. Говорил он со мной непри­нуж­дённо, держал себя поря­дочно и дели­катно. Такие отно­шения продол­жа­лись между нами несколько лет и никогда не стано­ви­лись ближе.

Петров был самым реши­тельным и бесстрашным из всех каторж­ников. Его страсти, как горячие угли, были посы­паны золою и тихо тлели. Он ссорился редко, но ни с кем не был дружен. Его всё инте­ре­со­вало, но он ко всему оста­вался равно­душен и слонялся по острогу без дела. Такие люди резко прояв­ляют себя в крити­че­ские минуты. Они не зачин­щики дела, но главные его испол­ни­тели. Они первые пере­ска­ки­вают через главное препят­ствие, все броса­ются за ними и слепо идут до последней черты, где и кладут свои головы.

VIII. Реши­тельные люди. Лучка

Реши­тельных людей в каторге было мало. Сначала я сторо­нился этих людей, но потом изменил свои взгляды даже на самых страшных убийц. О неко­торых преступ­ле­ниях трудно было соста­вить мнение, так много было в них стран­ного.

Арестанты любили похва­литься своими «подви­гами». Однажды я услышал рассказ о том, как арестант Лука Кузьмич для своего удоволь­ствия убил одного майора. Этот Лука Кузьмич был маленький, тоненький, моло­денький арестантик из хохлов. Он был хвастлив, заносчив, само­любив, каторж­ники его не уважали и назы­вали Лучкой.

Свою историю Лучка расска­зывал тупому и огра­ни­чен­ному, но доброму парню, соседу по нарам, арестанту Кобы­лину. Лучка расска­зывал громко: ему хоте­лось, чтобы все его слышали. Это случи­лось во время пере­сылки. С ним сидело человек 12 хохлов, высоких, здоровых, но смирных. Еда плохая, да майор ими вертит, как его милости угодно. Взбу­до­ражил Лучка хохлов, потре­бо­вали майора, а сам еще с утра у соседа нож взял. Вбежал майор, пьяный, кричит. «Я царь, я и бог!» Лучка подо­брался поближе, да и воткнул ему нож в живот.

К несча­стью, такие выра­жения, как: «Я царь, я и бог», употреб­ля­лись многими офице­рами, особенно теми, кто вышел из нижних чинов. Перед началь­ством они подо­бо­страстны, но для подчи­нённых они стано­вятся неогра­ни­чен­ными пове­ли­те­лями. Это очень раздра­жает арестантов. Каждый арестант, как бы он ни был унижен, требует уважения к себе. Я видел, какое действие благо­родные и добрые офицеры произ­во­дили на этих униженных. Они, как дети, начи­нали любить.

За убий­ство офицера Лучке дали 105 плетей. Хоть Лучка и убил шесть человек, но в остроге его никто не боялся, хотя в душе он мечтал прослыть страшным чело­веком.

IX. Исай Фомич. Баня. Рассказ Баклу­шина

Дня за четыре до Рожде­ства нас повели в баню. Больше всех радо­вался Исай Фомич Бумштейн. Каза­лось, он совсем не жалел, что попал на каторгу. Он делал только ювелирную работу и жил богато. Город­ские евреи покро­ви­тель­ство­вали ему. По субботам он ходил под конвоем в город­скую сина­гогу и ожидал окон­чания своего двена­дца­ти­лет­него срока, чтобы жениться. В нем была смесь наив­ности, глупости, хитрости, дерзости, просто­душия, робости, хваст­ли­вости и нахаль­ства. Исай Фомич служил всем для развле­чения. Он понимал это и гордился своим значе­нием.

В городе были только две публичные бани. Первая была платная, другая — ветхая, грязная и тесная. В эту баню нас и повели. Арестанты радо­ва­лись тому, что выйдут из крепости. В бане нас разде­лили на две смены, но, несмотря на это, было тесно. Петров помог мне раздеться, — из-за кандалов это было трудным делом. Арестантам выда­ва­лось по малень­кому кусочку казён­ного мыла, но тут же, в пред­бан­нике, кроме мыла, можно было купить сбитень, калачи и горячую воду.

Баня была похожа на ад. В маленькую комнату наби­лось человек сто. Петров купил место на лавке у какого-то чело­века, который тотчас же юркнул под лавку, где было темно, грязно и всё было занято. Всё это орало и гого­тало под звон цепей, воло­чив­шихся по полу. Грязь лилась со всех сторон. Баклушин подносил горячую воду, а Петров вымыл меня с такими цере­мо­ниями, точно я был фарфо­ровый. Когда мы пришли домой, я угостил его косушкой. Баклу­шина я позвал к себе на чай.

Баклу­шина все любили. Это был высокий парень, лет 30-ти, с молод­це­ватым и просто­душным лицом. Он был полон огня и жизни. Позна­ко­мив­шись со мной, Баклушин рассказал, что он из канто­ни­стов, служил в пионерах и был любим неко­то­рыми высо­кими лицами. Он даже книжки читал. Придя ко мне на чай, он объявил мне, что скоро состо­ится теат­ральное пред­став­ление, которое арестанты устра­и­вали в остроге по празд­никам. Баклушин был одним из главных зачин­щиков театра.

Баклушин рассказал мне, что служил унтер-офицером в гарни­зонном бата­льоне. Там он влюбился в немку, прачку Луизу, которая жила с тёткой, и надумал на ней жениться. Изъявил желание жениться на Луизе и её дальний родственник, немо­лодой и богатый часовщик, немец Шульц. Луиза не была против этого брака. Через несколько дней стало известно, что Шульц заставил Луизу поклясться не встре­чаться с Баклу­шиным, что немец держит их с тёткой в чёрном теле, и что тётка встре­тится с Шульцем в воскре­сенье в его мага­зине, чтобы окон­ча­тельно обо всём дого­во­риться. В воскре­сенье Баклушин взял пистолет, пошёл в магазин и застрелил Шульца. Две недели после этого он был счастлив с Луизой, а потом его аресто­вали.

X. Праздник Рожде­ства Христова

Наконец наступил праздник, от кото­рого все чего-то ожидали. К вечеру инва­лиды, ходившие на базар, принесли много всякой провизии. Даже самые береж­ливые арестанты хотели достойно отме­тить Рожде­ство. В этот день арестантов не посы­лали на работы, таких дней было три в году.

У Акима Акимыча не было семейных воспо­ми­наний — он вырос сиротой в чужом доме и с пятна­дцати лет пошёл на тяжёлую службу. Не был он и особенно рели­ги­озен, поэтому гото­вился встре­тить Рожде­ство не с тоск­ли­выми воспо­ми­на­ниями, а с тихим благо­нра­вием. Он не любил заду­мы­ваться и жил по уста­нов­ленным навсегда правилам. Только один раз в жизни он попро­бовал пожить своим умом — и попал на каторгу. Он вывел из этого правило — никогда не рассуж­дать.

На следу­ющее утро вошедший считать арестантов кара­ульный унтер-офицер поздравил всех с празд­ником. Со всех концов города в острог несли пода­яние, которое было поде­лено поровну между казар­мами.

В военной казарме, где нары стояли только вдоль стен, священник провёл рожде­ствен­скую службу и освятил все казармы. Сразу после этого прие­хали плац-майор и комен­дант, кото­рого у нас любили и даже уважали. Они обошли все казармы и всех поздра­вили.

Посте­пенно народ разгу­ли­вался, но трезвых оста­ва­лось гораздо больше, и было кому присмот­реть за пьяными. Газин был трезв. Он наме­ре­вался гулять в конце празд­ника, собрав все денежки из арестант­ских карманов. По казармам разда­ва­лись песни. Многие расха­жи­вали с собствен­ными бала­лай­ками, в особом отде­лении обра­зо­вался даже хор человек из восьми.

Между тем начи­на­лись сумерки. Среди пьян­ства прогля­ды­вали грусть и тоска. Народ хотел весело провести великий праздник, — и какой тяжёлый и грустный был этот день почти для каждого. В казармах стано­ви­лось невы­но­симо и омер­зи­тельно. Мне было грустно и жалко их всех.

XI. Пред­став­ление

На третий день празд­ника состо­я­лось пред­став­ление в нашем театре. Нам было неиз­вестно, знал ли о театре наш плац-майор. Такому чело­веку, как плац-майор, надо было обяза­тельно что-нибудь отнять, кого-нибудь лишить права. Старший унтер-офицер не проти­во­речил арестантам, взяв с них слово, что все будет тихо. Афишу написал Баклушин для господ офицеров и благо­родных посе­ти­телей, удосто­ивших наш театр своим посе­ще­нием.

Первая пьеса назы­ва­лась «Филатка и Мирошка сопер­ники», в которой Баклушин играл Филатку, а Сироткин — Филат­кину невесту. Вторая пьеса назы­ва­лась «Кедрил-обжора». В заклю­чение пред­став­ля­лась «панто­мима под музыку».

Театр устроили в военной казарме. Поло­вина комнаты была отдана зрителям, на другой поло­вине была сцена. Занавес, натя­нутый поперек казармы, был расписан масляной краской и сшит из холста. Перед зана­весом стояли две скамейки и несколько стульев для офицеров и посто­ронних посе­ти­телей, которые не пере­во­ди­лись в течение всего празд­ника. Позади скамеек стояли арестанты, и теснота там была неве­ро­ятная.

Толпа зрителей, сдав­ленная со всех сторон, с блажен­ством на лице ожидала начала пред­став­ления. Отблеск детской радости сиял на клей­мёных лицах. Арестанты были в восторге. Им позво­лили пове­се­литься, забыть о кандалах и долгих годах заклю­чения.

Часть вторая

I. Госпи­таль

После празд­ников я заболел и отпра­вился в наш военный госпи­таль, в главном корпусе кото­рого распо­ла­га­лись 2 арестант­ские палаты. Заболевшие арестанты объяв­ляли о своей болезни унтер-офицеру. Их запи­сы­вали в книгу и отсы­лали с конвойным в бата­льонный лазарет, где действи­тельно больных доктор запи­сывал в госпи­таль.

Назна­че­нием лекарств и распре­де­ле­нием порций зани­мался орди­натор, который заве­довал арестант­скими пала­тами. Нас одели в госпи­тальное бельё, я прошёл по чистому кори­дору и очутился в длинной, узкой комнате, где стояли 22 дере­вянные кровати.

Тяже­ло­больных было немного. Справа от меня лежал фаль­ши­во­мо­нетчик, бывший писарь, неза­конный сын отстав­ного капи­тана. Это был коре­на­стый парень лет 28-ми, неглупый, развязный, уверенный в своей неви­нов­ности. Он подробно рассказал мне о порядках в госпи­тале.

Вслед за ним ко мне подошел больной из испра­ви­тельной роты. Это был уже седой солдат по имени Чекунов. Он стал прислу­жи­вать мне, чем вызвал несколько ядовитых насмешек у чахо­точ­ного боль­ного по фамилии Устьянцев, который, испу­гав­шись нака­зания, выпил кружку вина, насто­ян­ного на табаке, и отра­вился. Я почув­ствовал, что его злость направ­лена скорее на меня, чем на Чеку­нова.

Здесь были собраны все болезни, даже вене­ри­че­ские. Было и несколько, пришедших просто «отдох­нуть». Доктора пускали их из состра­дания. Внешне палата была отно­си­тельно чистой, но внут­ренней чистотой у нас не щего­ляли. Больные привыкли к этому и даже считали, что так и надо. Нака­занных шпиц­ру­те­нами встре­чали у нас очень серьезно и молча ухажи­вали за несчаст­ными. Фельд­шера знали, что сдают битого в опытные руки.

После вечер­него посе­щения доктора палату запи­рали, внеся в неё ночной ушат. Ночью арестантов из палат не выпус­кали. Эта беспо­лезная жесто­кость объяс­ня­лась тем, что арестант выйдет ночью в сортир и убежит, несмотря на то, что там окно с железной решеткой, а до сортира арестанта сопро­вож­дает воору­жённый часовой. Да и куда бежать зимой в боль­ничной одежде. От кандалов каторж­ника не избав­ляет никакая болезнь. Для больных кандалы слишком тяжелы, и эта тяжесть усугуб­ляет их стра­дания.

II. Продол­жение

Доктора обхо­дили палаты утром. Перед ними посещал палату наш орди­натор, молодой, но знающий лекарь. Много лекарей на Руси поль­зу­ются любовью и уваже­нием простого народа, несмотря на всеобщее недо­верие к меди­цине. Когда орди­натор замечал, что арестант пришел отдох­нуть от работы, он запи­сывал ему несу­ще­ству­ющую болезнь и оставлял лежать. Старший доктор был гораздо суровее орди­на­тора, и за это его у нас уважали.

Неко­торые больные проси­лись на выписку с не зажившей от первых палок спиной, чтобы поскорее выйти из-под суда. Вынести нака­зание неко­торым помо­гала привычка. Арестанты с необык­но­венным добро­ду­шием расска­зы­вали о том, как их били, и о тех, кто их бил.

Однако не все рассказы были хлад­но­кровны и равно­душны. Про пору­чика Жере­бят­ни­кова расска­зы­вали с него­до­ва­нием. Это был человек лет 30-ти, высокий, жирный, с румя­ными щеками, белыми зубами и раска­ти­стым смехом. Он любил сечь и нака­зы­вать палками. Поручик был утон­чённым гурманом в испол­ни­тельном деле: он изоб­ретал разные проти­во­есте­ственные вещи, чтоб приятно поще­ко­тать свою заплывшую жиром душу.

О пору­чике Смека­лове, который был коман­диром при нашем остроге, вспо­ми­нали с радо­стью и насла­жде­нием. Русский народ готов забыть любые муки за одно ласковое слово, но поручик Смекалов приобрел особенную популяр­ность. Был он человек простой, даже по-своему добрый и его у нас призна­вали за своего.

III. Продол­жение

В госпи­тале я получил наглядное пред­став­ление обо всех видах нака­заний. В наши палаты своди­лись все нака­занные шпиц­ру­те­нами. Мне хоте­лось знать все степени приго­воров, я старался пред­ста­вить психо­ло­ги­че­ское состо­яние идущих на казнь.

Если назна­ченное число ударов арестант не выдер­живал, то по приго­вору лекаря ему делили это число на несколько частей. Саму казнь арестанты пере­но­сили муже­ственно. Я заметил, что розги в большом коли­че­стве — самое тяжелое нака­зание. С пятисот розог можно засечь чело­века до смерти, а пятьсот палок можно пере­нести без опас­ности для жизни.

Свой­ства палача есть почти в каждом чело­веке, но разви­ва­ются они нерав­но­мерно. Палачи бывают двух видов: добро­вольные и подне­вольные. К подне­воль­ному палачу народ испы­ты­вает безот­чётный, мисти­че­ский страх.

Подне­вольный палач — это ссыльный арестант, посту­пивший в ученики к другому палачу и остав­ленный навсегда при остроге, где он имеет своё хозяй­ство и нахо­дится под охраной. У палачей есть деньги, они хорошо пита­ются, пьют вино. Слабо нака­зать палач не может; но за взятку он обещает жертве, что не прибьёт ее очень больно. Если на его пред­ло­жение не согла­ша­ются, он нака­зы­вает варварски.

Лежать в госпи­тале было скучно. Приход новичка всегда произ­водил ожив­ление. Радо­ва­лись даже сума­сшедшим, которых приво­дили на испы­тание. Подсу­димые прики­ды­ва­лись сума­сшед­шими, чтобы изба­виться от нака­зания. Неко­торые из них, поку­ро­лесив два-три дня, утихали и проси­лись на выписку. Насто­ящие сума­сшедшие были нака­за­нием для всей палаты.

Тяже­ло­больные любили лечиться. Крово­пус­кания прини­ма­лись с удоволь­ствием. Наши банки были особого рода. Машинку, которой рассе­ка­ется кожа, фельдшер потерял или испортил, и вынужден был делать 12 надрезов для каждой банки ланцетом.

Самое грустное время насту­пало поздним вечером. Стано­ви­лось душно, вспо­ми­на­лись яркие картины прошлой жизни. Однажды ночью я услышал рассказ, который пока­зался мне горя­чечным сном.

IV. Акулькин муж

Поздней ночью я проснулся и услышал, как непо­да­леку от меня двое шепта­лись между собой. Рассказчик Шишков был еще молодой, лет 30-ти, граж­дан­ский арестант, пустой, взбал­мошный и трусо­ватый человек неболь­шого роста, худо­щавый, с беспо­кой­ными или тупо задум­чи­выми глазами.

Речь шла об отце жены Шишкова, Анку­диме Трофи­мыче. Это был богатый и уважа­емый старик 70-ти лет, имел торги и большую заимку, держал троих работ­ников. Анкудим Трофимыч был женат второй раз, имел двух сыновей и старшую дочь Акулину. Её любов­ником считался друг Шишкова Филька Морозов. У Фильки в ту пору умерли роди­тели, и он соби­рался прогу­лять наслед­ство и податься в солдаты. Жениться на Акульке он не желал. Шишков тогда тоже похо­ронил отца, а его мать рабо­тала на Анку­дима — пекла пряники на продажу.

Однажды Филька подбил Шишкова выма­зать Акульке ворота дёгтем — не хотел Филька, чтобы она вышла замуж за старого богача, который к ней посва­тался. Тот услыхал, что про Акульку слухи пошли, — и на попятный. Мать надо­умила Шишкова жениться на Акульке — замуж теперь её никто не брал, а приданое за ней хорошее давали.

До самой свадьбы Шишков без просыпу пьян­ствовал. Филька Морозов грозился ему все ребра сломать, а с женой его спать каждую ночь. Анкудим на свадьбе слёзы лил, знал, что на муки дочь отдаёт. А Шишков ещё до венца плеть с собой припас, и решил нате­шиться над Акулькой, чтобы знала, как бесчестным обманом замуж выхо­дить.

После свадьбы оста­вили их с Акулькой в клети. Она сидит белая, ни кровинки в лице от страха. Шишков плеть приго­товил и у постели положил, а Акулька невинной оказа­лась. Стал он перед ней тогда на колени, прощения попросил, и поклялся отомстить Фильке Моро­зову за позор.

Неко­торое время спустя Филька пред­ложил Шишкову продать ему жену. Чтобы заста­вить Шишкова, Филька пустил слух, что тот не спит с женой, потому что вечно пьян, а жена в это время других прини­мает. Обидно было Шишкову, и стал он с тех пор жену бить с утра до вечера. Старик Анкудим всту­питься приходил, а потом отсту­пился. Матери Шишков вмеши­ваться не позволял, убить грозился.

Филька тем временем совсем спился и пошёл в наём­ники к меща­нину, за стар­шего сына. Жил Филька у меща­нина в своё удоволь­ствие, пил, с дочерьми его спал, хозяина за бороду таскал. Мещанин терпел — Филька должен был за его стар­шего сына в солдаты идти. Когда везли Фильку в солдаты сдавать, увидел он по дороге Акульку, оста­но­вился, покло­нился ей в землю и прощения попросил за подлость свою. Акулька его простила, а после сказала Шишкову, что теперь больше смерти Фильку любит.

Решил Шишков Акульку убить. На заре запряг телегу, поехал с женой в лес, на глухую заимку и там пере­резал ей горло ножом. Напал после этого на Шишкова страх, бросил он и жену, и лошадь, а сам домой к себе по задам забежал, да в баню забился. Вечером нашли мёртвую Акульку и Шишкова в бане отыс­кали. И вот уже четвёртый год он на каторге.

V. Летняя пора

Прибли­жа­лась Пасха. Начи­на­лись летние работы. Насту­па­ющая весна волно­вала зако­ван­ного чело­века, рождала в нём желания и тоску. В это время по всей России начи­на­лось бродя­же­ство. Жизнь по лесам, вольная и полная приклю­чений, имела таин­ственную прелесть для тех, кто испытал её.

Реша­ется бежать один арестант из ста, остальные девя­носто девять только мечтают об этом. Гораздо чаще сбегают подсу­димые и осуж­дённые на долгие сроки. Отбыв два-три года каторги, арестант пред­по­чи­тает закон­чить свой срок и выйти на посе­ление, чем решиться на риск и гибель в случае неудачи. Все эти бегуны к осени сами явля­ются в остроги зимо­вать, надеясь опять бежать летом.

Беспо­кой­ство и тоска моя росли с каждым днём. Нена­висть, которую я, дворянин, возбуждал в арестантах, отрав­ляла мою жизнь. На Пасху от началь­ства нам доста­лось по одному яйцу и по ломтю пшенич­ного хлеба. Все было точь-в-точь как на Рожде­ство, только теперь можно было гулять и греться на солнышке.

Летние работы оказа­лись гораздо тяжелее зимних. Арестанты строили, копали землю, клали кирпичи, зани­ма­лись слесарной, столярной или малярной работой. Я или ходил в мастер­скую, или на алебастр, или был поднос­чиком кирпичей. От работы я стано­вился сильнее. Физи­че­ская сила в каторге необ­хо­дима, а я хотел жить и после острога.

По вечерам арестанты толпами ходили по двору, обсуждая самые нелепые слухи. Стало известно, что из Петер­бурга едет важный генерал реви­зо­вать всю Сибирь. В это время случи­лось в остроге одно проис­ше­ствие, которое не взвол­но­вало майора, а доста­вило ему удоволь­ствие. Один арестант в драке ткнул другого шилом в грудь.

Арестанта, совер­шив­шего преступ­ление, звали Ломов. Постра­давший, Гаврилка, был из зако­ре­нелых бродяг. Ломов был из зажи­точных крестьян К-ского уезда. Все Ломовы жили семьёй, и, кроме законных дел, зани­ма­лись ростов­щи­че­ством, укры­ва­тель­ством бродяг и краде­ного имуще­ства. Вскоре Ломовы решили, что на них нет управы, и стали всё сильнее риско­вать в разных безза­конных пред­при­я­тиях. Неда­леко от деревни у них был большой хутор, где жило человек шесть разбой­ников-киргизов. Однажды ночью их всех пере­ре­зали. Ломовы были обви­нены в убий­стве своих работ­ников. Во время след­ствия и суда все состо­яние их пошло прахом, а дядя и племянник Ломовы попали на нашу каторгу.

Вскоре в остроге объявился Гаврилка, плут и бродяга, который брал вину в смерти киргизов на себя. Ломовы знали, что Гаврилка преступник, но с ним не ссори­лись. И вдруг дядя Ломов пырнул Гаврилку шилом из-за девки. Ломовы жили в остроге бога­чами, за что майор их нена­видел. Ломова судили, хотя рана оказа­лась цара­пиной. Преступ­нику доба­вили срок и провели сквозь тысячу. Майор был доволен.

На второй день по прибытии в город ревизор приехал к нам в острог. Он вошел сурово и вели­чаво, за ним ввали­лась большая свита. Молча обошел генерал казармы, заглянул на кухню, попро­бовал щей. Ему указали на меня: дескать, из дворян. Генерал кивнул головой, и минуты через две вышел из острога. Арестанты были ослеп­лены, озада­чены, и оста­лись в недо­умении.

VI. Каторжные животные

Покупка Гнедка развлекла арестантов гораздо больше высо­кого посе­щения. В остроге пола­га­лась лошадь для хозяй­ственных нужд. В одно прекрасное утро она издохла. Майор приказал немед­ленно купить новую лошадь. Покупку пору­чили самим арестантам, среди которых были насто­ящие знатоки. Это была моло­денькая, красивая и крепкая лошадка. Скоро он стал любимцем всего острога.

Арестанты любили животных, но в остроге не позво­ля­лось разво­дить много домашней скотины и птицы. Кроме Шарика в остроге жили ещё две собаки: Белка и Куль­тяпка, которую я принёс с работы ещё щенком.

Гуси у нас заве­лись случайно. Они забав­ляли арестантов и даже стали известны в городе. Всем выводком гуси ходили вместе с арестан­тами на работу. Примы­кали они всегда к самой большой партии и на работах паслись непо­да­лёку. Когда партия двига­лась обратно в острог, подни­ма­лись и они. Но, несмотря на предан­ность, их всех прика­зали заре­зать.

Козёл Васька появился в остроге маленьким, беленьким козлёнком и стал общим любимцем. Из Васьки вырос большой козел с длин­ными рогами. Он тоже пова­дился ходить с нами на работу. Долго бы прожил Васька в остроге, но однажды, возвра­щаясь во главе арестантов с работы, он попался на глаза майору. Тотчас же было велено заре­зать козла, шкуру продать, а мясо отдать арестантам.

Проживал у нас в остроге и орёл. Кто-то принес его в острог, ране­ного и изму­чен­ного. Он прожил у нас месяца три и ни разу не вышел из своего угла. Одиноко и злобно он ожидал смерти, не доверяя никому. Чтобы орёл умер на воле, арестанты сбро­сили его с вала в степь.

VII. Претензия

Мне пона­до­бился почти год, чтобы прими­риться с жизнью в остроге. Привык­нуть к этой жизни не могли и другие арестанты. Беспо­кой­ство, горяч­ность и нетер­пе­ли­вость состав­ляли самое харак­терное свой­ство этого места.

Мечта­тель­ность прида­вала арестантам угрюмый и мрачный вид. Они не любили выстав­лять свои надежды напоказ. Просто­душие и откро­вен­ность прези­ра­лись. И если кто-нибудь начинал мечтать вслух, то его грубо осажи­вали и осме­и­вали.

Кроме этих наивных и просто­ватых болтунов, все остальные разде­ля­лись на добрых и злых, угрюмых и светлых. Угрюмых и злых было гораздо больше. Ещё была группа отча­яв­шихся, их было очень мало. Без стрем­ления к цели не живёт ни один человек. Потеряв цель и надежду, человек превра­ща­ется в чудо­вище, а целью у всех была свобода.

Однажды, в жаркий летний день, вся каторга начала стро­иться на острожном дворе. Я ни о чём не знал, а между тем каторга уже дня три глухо волно­ва­лась. Пред­логом этого взрыва была еда, которой все были недо­вольны.

Каторж­ники свар­ливы, но подни­ма­ются все вместе редко. Однако в этот раз волнение не прошло даром. В таком деле всегда появ­ля­ются зачин­щики. Это особый тип людей, наивно уверенный в возмож­ность спра­вед­ли­вости. Они слишком горячи, чтобы быть хитрыми и расчёт­ли­выми, поэтому всегда проиг­ры­вают. Вместо главной цели они часто броса­ются на мелочи, и это их губит.

В нашем остроге было несколько зачин­щиков. Один из них Мартынов, бывший гусар, горячий, беспо­койный и подо­зри­тельный человек; другой — Василий Антонов, умный и хлад­но­кровный, с наглым взглядом и высо­ко­мерной улыбкой; оба честные и прав­дивые.

Наш унтер-офицер был испуган. Постро­ив­шись, люди вежливо попро­сили его сказать майору, что каторга желает с ним гово­рить. Я тоже вышел стро­иться, думая, что проис­ходит какая-то проверка. Многие смот­рели на меня с удив­ле­нием и зло насме­ха­лись надо мной. В конце концов, Куликов подошёл ко мне, взял за руку и вывел из рядов. Озада­ченный, я пошёл на кухню, где было много народу.

В сенях мне встре­тился дворянин Т-вский. Он объяснил мне, что если мы там будем, нас обвинят в бунте и отдадут по суд. Аким Акимыч и Исай Фомич тоже не прини­мали участия в волне­ниях. Были тут все острожные поляки и несколько угрюмых, суровых арестантов, убеж­дённых, что ничего хоро­шего из этого дела не выйдет.

Майор влетел злой, за ним шел писарь Дятлов, факти­чески управ­лявший острогом и имевший влияние на майора, хитрый, но неплохой человек. Через минуту один арестант отпра­вился в корде­гардию, потом другой и третий. Писарь Дятлов отпра­вился к нам на кухню. Здесь ему сказали, что не имеют претензий. Он немед­ленно доложил майору, который велел пере­пи­сать нас отдельно от недо­вольных. Бумага и угроза отдать недо­вольных под суд подей­ство­вала. Все вдруг оказа­лись всем довольны.

Назавтра же еда улуч­ши­лась, хотя и нена­долго. Майор стал чаще наве­щать острог и нахо­дить беспо­рядки. Арестанты долго ещё не могли успо­ко­ится, были растре­во­жены и озада­чены. Многие подсме­и­ва­лись сами над собой, точно казня себя за претензию.

В тот же вечер я спросил у Петрова, не сердятся ли арестанты на дворян за то, что они не вышли вместе со всеми. Он не понимал, чего я доби­ваюсь. Но зато я понял, что меня никогда не примут в това­ри­ще­ство. В вопросе Петрова: «Какой же вы нам товарищ?» — слыша­лась непод­дельная наив­ность и просто­душное недо­умение.

VIII. Това­рищи

Из трёх дворян, нахо­див­шихся в остроге, я общался только с Акимом Акимычем. Он был добрый человек, помогал мне сове­тами и кое-какими услу­гами, но иногда нагонял на меня тоску своим ровным, чинным голосом.

Кроме этих троих русских, в мое время пере­бы­вало у нас восемь человек поляков. Лучшие из них были болез­ненные и нетер­пимые. Обра­зо­ванных было только трое: Б-ский, М-кий и старик Ж-кий, бывший профессор мате­ма­тики.

Неко­торые из них были присланы на 10-12 лет. С черке­сами и тата­рами, с Исаем Фомичом они были ласковы и привет­ливы, но избе­гали остальных каторжных. Только один старо­дуб­ский старовер заслужил их уважение.

Высшее началь­ство в Сибири отно­си­лось к дворянам-преступ­никам иначе, чем к остальным ссыльным. Вслед за высшим началь­ством привыкли к этому и низшие коман­диры. Второй разряд каторги, где я нахо­дился, был гораздо тяжелее остальных двух разрядов. Устрой­ство этого разряда было военным, очень похожим на арестант­ские роты, о которых все гово­рили с ужасом. На дворян в нашем остроге началь­ство смот­рело осто­рожнее и не нака­зы­вало так часто, как простых арестантов.

Облег­чение в работе нам попро­бо­вали сделать только один раз: я и Б-кий целых три месяца ходили в инже­нерную канце­лярию в каче­стве писарей. Это случи­лось еще при подпол­ков­нике Г-кове. Он был ласков с арестан­тами и любил их, как отец. В первый же месяц по прибытии Г-ков поссо­рился с нашим майором и уехал.

Мы пере­пи­сы­вали бумаги, как вдруг от высшего началь­ства после­до­вало пове­ление вернуть нас на прежние работы. Потом мы года два ходили с Б-м на одни работы, чаще всего в мастер­скую.

Между тем М-кий с годами стано­вился всё грустнее и мрачнее. Он вооду­шев­лялся, только вспо­миная о своей старой и больной матери. Наконец мать М-цкого выхло­по­тала для него прощение. Он вышел на посе­ление и остался в нашем городе.

Из остальных двое были молодые люди, присланные на короткие сроки, мало­об­ра­зо­ванные, но честные и простые. Третий, А-чуков­ский, был слишком простоват, но четвертый, Б-м, человек пожилой, произ­водил на нас скверное впечат­ление. Это была грубая, мещан­ская душа, с привыч­ками лавоч­ника. Он не инте­ре­со­вался ничем, кроме своего ремесла. Он был искусный маляр. Скоро весь город стал требо­вать Б-ма для окраски стен и потолков. На работу с ним стали посы­лать и других его това­рищей.

Б-м расписал дом нашему плац-майору, который после этого начал покро­ви­тель­ство­вать дворянам. Вскоре плац-майор попал под суд, и подал в отставку. Выйдя в отставку, он продал имение и впал в бедность. Мы встре­чали его потом в изно­шенном сюртуке. В мундире он был бог. В сюртуке он смахивал на лакея.

IX. Побег

Вскоре после смены плац-майора каторгу упразд­нили и вместо неё осно­вали военную арестант­скую роту. Особое отде­ление тоже оста­лось, и в него присы­ла­лись опасные военные преступ­ники вплоть до открытия в Сибири самых тяжёлых каторжных работ.

Для нас жизнь продол­жа­лась по-преж­нему, только началь­ство изме­ни­лось. Назначен был штаб-офицер, командир роты и четыре обер-офицера, дежу­ривших по очереди. Вместо инва­лидов были назна­чены двена­дцать унтер-офицеров и капте­нармус. Заве­лись ефрей­торы из арестантов, и Аким Акимыч тотчас же оказался ефрей­тором. Всё это оста­лось в ведом­стве комен­данта.

Главным было то, что мы изба­ви­лись от преж­него майора. Исчез запу­ганный вид, теперь каждый знал, что правого только по ошибке накажут вместо винов­ного. Унтер-офицеры оказа­лись людьми поря­доч­ными. Они стара­лись не смот­реть, как проносят и продают водку. Как и инва­лиды, они ходили на базар и прино­сили арестантам провизию.

Даль­нейшие годы стёр­лись из моей памяти. Только страстное желание новой жизни давало мне силы ждать и наде­яться. Я пере­смат­ривал свою прошлую жизнь и строго судил себя. Я поклялся себе, что в будущем не совершу прошлых ошибок.

Иногда у нас случа­лись побеги. При мне бежали двое. После смены майора его шпион А-в остался без защиты. Это был человек дерзкий, реши­тельный, умный и циничный. На него обратил внимание арестант особого отде­ления Куликов, человек немо­лодой, но сильный. Они сдру­жи­лись и дого­во­ри­лись бежать.

Без конвой­ного бежать было невоз­можно. В одном из бата­льонов, стоявших в крепости, служил поляк по фамилии Коллер, пожилой энер­гичный человек. Придя на службу в Сибирь, он бежал. Его поймали и года два продер­жали в арестант­ских ротах. Когда его вернули в солдаты, он стал ревностно служить, за что его сделали ефрей­тором. Он был често­любив, само­на­деян и знал себе цену. Куликов выбрал его това­рищем. Они сгово­ри­лись и назна­чили день.

Это было в июне месяце. Беглецы устроили так, что их вместе с арестантом Шилкиным отпра­вили штука­ту­рить пустые казармы. Коллер с молодым рекрутом были конвой­ными. Пора­ботав час, Куликов и А-в сказали Шилкину, что они идут за вином. Через неко­торое время Шилкин сооб­разил, что това­рищи его сбежали, бросил работу, отпра­вился прямо в острог и рассказал всё фельд­фе­белю.

Преступ­ники были важные, посланы были нарочные по всем воло­стям, чтоб заявить о беглецах и оста­вить везде их приметы. Напи­сали в соседние уезды и губернии, в погоню послали казаков.

Этот случай нарушил моно­тонную жизнь острога, а побег отозвался во всех душах. В острог приехал сам комен­дант. Арестанты вели себя смело, со строгой солид­но­стью. На работу арестантов отправ­ляли под усиленным конвоем, а по вечерам пере­счи­ты­вали несколько раз. Но арестанты вели себя чинно и неза­ви­симо. Кули­ковым и А-вым все горди­лись.

Целую неделю продол­жа­лись усиленные поиски. Арестанты полу­чали все новости о маневрах началь­ства. Дней через восемь после побега напали на след беглецов. На другой день в городе стали гово­рить, что беглецов изло­вили в семи­де­сяти верстах от острога. Наконец фельд­фе­бель объявил, что к вечеру их привезут прямо в корде­гардию при остроге.

Сначала все рассер­ди­лись, потом приуныли, а потом стали смеяться над пойман­ными. Кули­кова и А-ва унижали теперь в той же мере, в какой прежде превоз­но­сили. Когда их привезли, связанных по рукам и ногам, вся каторга высы­пала смот­реть, что с ними будут делать. Беглецов зако­вали и отдали под суд. Узнав, что у беглецов не было другого выхода, как сдаться, все стали сердечно следить за ходом дела в суде.

А-ву прису­дили пятьсот палок, Кули­кову дали полторы тысячи. Коллер все потерял, прошёл две тысячи и был отправлен куда-то арестантом. А-ва нака­зали слабо. В госпи­тале он говорил, что теперь на всё готов. Вернув­шись после нака­зания в острог, Куликов вёл себя так, будто никогда из него не отлу­чался. Несмотря на это, арестанты пере­стали уважать его.

X. Выход из каторги

Всё это случи­лось в последний год моей каторги. В этот год мне жилось легче. Между арестан­тами у меня было много друзей и прия­телей. В городе среди военных у меня оказа­лись знакомые, и я возоб­новил общение с ними. Через них я мог писать на родину и полу­чать книги.

Чем ближе подходил срок осво­бож­дения, тем терпе­ливее я стано­вился. Многие арестанты искренне и радостно поздрав­ляли меня. Мне каза­лось, что все стали со мной привет­ливее.

В день осво­бож­дения я обошел казармы, чтобы попро­щаться со всеми арестан­тами. Одни жали мне руку по-това­ри­щески, другие знали, что у меня в городе есть знакомые, что я отправ­люсь отсюда к господам и сяду рядом с ними как равный. Они проща­лись со мной не как с това­рищем, а как с барином. Неко­торые отво­ра­чи­ва­лись от меня, не отве­чали на мое прощание и смот­рели с какой-то нена­ви­стью.

Минут через десять после ухода арестантов на работу, я вышел из острога, чтобы никогда в него не возвра­щаться. В кузницу, чтоб раско­вать кандалы, меня сопро­вождал не конвойный с ружьём, а унтер-офицер. Раско­вы­вали нас наши же арестанты. Они суети­лись, хотели всё сделать как можно лучше. Кандалы упали. Свобода, новая жизнь. Какая славная минута!

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 5.98 ms