Дядя Ваня

Краткое содержание рассказа
Читается за 8 минут(ы)

Пасмурный осенний день. В саду, на аллее под старым тополем, серви­рован для чая стол. У само­вара — старая нянька Марина. «Кушай, батюшка», — пред­ла­гает она чаю доктору Астрову. «Что-то не хочется», — отве­чает тот.

Появ­ля­ется Телегин, обед­невший помещик по прозвищу Вафля, живущий в имении на поло­жении прижи­вала: «Погода очаро­ва­тельная, птички поют, живем мы все в мире и согласии — чего еще нам?» Но как раз согласия-то и мира и нет в усадьбе. «Небла­го­по­лучно в этом доме», — дважды произ­несет Елена Андре­евна, жена профес­сора Сереб­ря­кова, прие­хав­шего в имение.

Эти отры­вочные, внешне не адре­со­ванные друг другу реплики, всту­пают, пере­кли­каясь, в диало­ги­че­ский спор и высве­чи­вают смысл напря­женной драмы, пере­жи­ва­емой действу­ю­щими лицами пьесы.

Зара­бо­тался за десять лет, прожитых в уезде, Астров. «Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого не люблю», — жалу­ется он няньке. Изме­нился, надло­мился Войницкий. Раньше он, управляя имением, не знал свободной минуты. А теперь? «Я <...> стал хуже, так как обле­нился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен...»

Войницкий не скры­вает своей зависти к профес­сору в отставке, особенно его успеху у женщин. Мать Войниц­кого, Мария Васи­льевна, просто обожает своего зятя, мужа её покойной дочери. Войницкий прези­рает ученые занятия Сереб­ря­кова: «Человек <...> читает и пишет об искус­стве, ровно ничего не понимая в искус­стве». Наконец, он нена­видит Сереб­ря­кова, хотя его нена­висть может пока­заться весьма пристрастной: ведь он влюбился в его краса­вицу жену. И Елена Андре­евна резонно выго­ва­ри­вает Войниц­кому: «Нена­ви­деть Алек­сандра не за что, он такой же, как все».

Тогда Войницкий выстав­ляет более глубокие и, как ему пред­став­ля­ется, неот­ра­зимые осно­вания своего нетер­пи­мого, непри­ми­ри­мого отно­шения к экс-профес­сору — он считает себя жестоко обма­нутым: «Я обожал этого профес­сора... я работал на него как вол... Я гордился им и его наукой, я жил и дышал им! Боже, а теперь? ...он ничто! Мыльный пузырь!»

Вокруг Сереб­ря­кова сгуща­ется атмо­сфера нетер­пи­мости, нена­висти, вражды. Он раздра­жает Астрова, и даже жена с трудом его выносит. Все как-то прослу­шали выска­занный диагноз болезни, пора­зившей и героев пьесы, да и всех их совре­мен­ников: «...мир поги­бает не от разбой­ников, не от пожаров, а от нена­висти, вражды, от всех этих мелких дрязг». Они, включая и саму Елену Андре­евну, как-то забыли, что Сереб­ряков — «такой же, как все» и, как все, может рассчи­ты­вать на снис­хож­дение, на мило­сердное к себе отно­шение, тем более что он стра­дает подагрой, муча­ется бессон­ницей, боится смерти. «Неужели же, — спра­ши­вает он свою жену, — я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?» Да, надо быть мило­сердным, твердит Соня, дочь Сереб­ря­кова от первого брака. Но услышит этот призыв и проявит к Сереб­ря­кову непод­дельное, заду­шевное участие только старая нянька: «Что, батюшка? Больно? <...> Старые, что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко. (Целует Сереб­ря­кова в плечо.) Пойдем, батюшка, в постель... Пойдем, светик... Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу за тебя помо­люсь...»

Но одна старая нянька не могла и не смогла, конечно, разря­дить гнетущую, чреватую бедой атмо­сферу. Конфликтный узел так туго завязан, что проис­ходит куль­ми­на­ци­онный взрыв. Сереб­ряков соби­рает всех в гостиной, чтобы пред­ло­жить для обсуж­дения приду­манную им «меру»: мало­до­ходное имение продать, выру­ченные деньги обра­тить в процентные бумаги, что позво­лило бы приоб­рести в Финляндии дачу.

Войницкий в него­до­вании: Сереб­ряков позво­ляет себе распо­ря­диться имением, которое факти­чески и юриди­чески принад­лежит Соне; он не подумал о судьбе Войниц­кого, который двадцать лет управлял имением, получая за то нищен­ские деньги; не заду­мался и о судьбе Марии Васи­льевны, столь безза­ветно преданной профес­сору!

Возму­щенный, взбе­шенный Войницкий стре­ляет в Сереб­ря­кова, стре­ляет дважды и оба раза прома­хи­ва­ется.

Напу­ганный смер­тельной опас­но­стью, лишь случайно его мино­вавшей, Сереб­ряков решает вернуться в Харьков. Уезжает в свое небольшое именьице Астров, чтобы, как прежде, лечить мужиков, зани­маться садом и лесным питом­ником. Зату­хают любовные интриги. Елене Андре­евне не хватает смелости отве­тить на страстное увле­чение ею Астрова. При расста­вании она, правда, призна­ется, что увлек­лась доктором, но «немножко». Она обни­мает его «поры­висто», но с оглядкой. А Соня окон­ча­тельно убеж­да­ется, что её, такую некра­сивую, Астров полю­бить не сможет.

Жизнь в усадьбе возвра­ща­ется на круги своя. «Опять заживем, как было, по-старому», — мечтает нянька. Без послед­ствий оста­ется и конфликт между Войницким и Сереб­ря­ковым. «Ты будешь акку­ратно полу­чать то же, что и получал, — обна­де­жи­вает профессор Войниц­кого. — Все будет по-старому». И не успели отбыть Астров, Сереб­ря­ковы, как Соня торопит Войниц­кого: «Ну, дядя Ваня, давай делать что-нибудь». Зажи­га­ется лампа, напол­ня­ется черниль­ница, Соня пере­ли­сты­вает контор­скую книгу, дядя Ваня пишет один счет, другой: «Второго февраля масла пост­ного двадцать фунтов...» Нянька садится в кресло и вяжет, Мария Васи­льевна погру­жа­ется в чтение очередной брошюры...

Каза­лось бы, сбылись ожидания старой няньки: все стало по-старому. Но пьеса так стро­ится, что она посто­янно — и в большом и в малом — обма­ны­вает ожидания и её героев, и чита­телей. Ждешь, к примеру, музыки от Елены Андре­евны, выпуск­ницы консер­ва­тории («Мне хочется играть... Давно уже я не играла. Буду играть и плакать...»), а играет на гитаре Вафля... Действу­ющие лица расстав­лены так, ход сюжетных событий прини­мает такое направ­ление, диалоги и реплики спаяны такими смыс­ло­выми, часто подтек­сто­выми пере­клич­ками, что с аван­сцены оттес­ня­ется на пери­ферию тради­ци­онный вопрос «Кто виноват?», уступая её вопросу «Что вино­вато?». Это Войниц­кому кажется, что его жизнь погубил Сереб­ряков. Он наде­ется начать «новую жизнь». Но Астров рассе­и­вает этот «возвы­ша­ющий обман»: «Наше поло­жение, твое и мое, безна­дежно. <...> Во всем уезде было только два поря­дочных, интел­ли­гентных чело­века: я да ты. На какие-нибудь десять лет жизнь обыва­тель­ская, жизнь презренная затя­нула нас; она своими гнилыми испа­ре­ниями отра­вила нашу кровь, и мы стали такими же пошля­ками, как все».

В финале пьесы, правда, Войницкий и Соня мечтают о будущем, но от заклю­чи­тель­ного моно­лога Сони веет безыс­ходной печалью и ощуще­нием бесцельно прожитой жизни: «Мы, дядя Ваня, будем жить, <...> будем терпе­ливо сносить испы­тания, какие пошлет нам судьба; <...> мы покорно умрем и там, за гробом, мы скажем, что мы стра­дали, что мы плакали, что нам было горько, и Бог сжалится над нами. <...> Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах... Мы отдохнем! (Стучит сторож. Телегин тихо наиг­ры­вает; Мария Васи­льевна пишет на полях брошюры; Марина вяжет чулок.) Мы отдохнем! (Занавес медленно опус­ка­ется.)»

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.







время формирования страницы 3.657 ms