Драма на охоте

Краткое содержание рассказа
Читается за 17 минут(ы)

В апрель­ский полдень 1880 года в кабинет редак­тора вошёл высокий, широ­ко­плечий человек лет 40-ка. Он был очень красив, одет модно и со вкусом. От его лица с грече­ским носом, тонкими губами и голу­быми глазами, в которых свети­лась доброта, веяло простотой. У него были густые кашта­новые волосы и борода, движения его боль­шого тела отли­ча­лись лёгко­стью и грацией. Он пред­ста­вился канди­датом прав Иваном Петро­вичем Камы­шевым.

Камышев привёз в изда­тель­ство свою руко­пись, уверяя, что вынужден просить о публи­кации ради хлеба насущ­ного. Редактор ему не поверил, но руко­пись взял и попросил посе­ти­теля зайти месяца через два-три. Камышев преду­предил, что повесть напи­сана от первого лица, но он фигу­ри­рует в ней под вымыш­ленной фами­лией.

Прочитав повесть два месяца спустя, редактор не спал всю ночь. Ему каза­лось, что он «открыл страшную тайну одного чело­века». В газету повесть Камы­шева так и не попала.

«Драма на охоте»

Жарким летним днём меня разбудил крик попугая: «Муж убил свою жену!». Эту птицу я купил у матери моего пред­ше­ствен­ника, преды­ду­щего судеб­ного следо­ва­теля, вместе со всем остальным хозяй­ством. «Я оставил квар­тиру такой же, какою и принял. Я слишком ленив для того, чтобы зани­маться собственным комфортом».

В этот день какой-то мужик привёз мне письмо от старого прия­теля, графа Алексея Корнеева, который после двух­лет­него отсут­ствия вернулся в своё поме­стье. «Граф любил меня и искрен­нейше навя­зы­вался ко мне в друзья, я же не питал к нему ничего похо­жего на дружбу». В письме граф звал меня в гости. Для меня это озна­чало снова окунуться в пьян­ство и загулы, но у меня не хватило силы воли отка­заться. Вскоре я уже ехал верхом вдоль озера к поме­стью графа. Алексей Корнеев был очень богат. Он тоже был юристом, но давно утопил в алко­голе всё, что когда-либо знал. Слабый и мягкий человек, он искал моей дружбы, я же его презирал.

У графа я застал его нового знако­мого, толстого, призе­ми­стого чело­века, поляка по нацио­наль­ности, и граф­ского управ­ля­ю­щего Урбе­нина, немо­ло­дого, плот­ного и призе­ми­стого, с отто­пы­рен­ными ушами. Лакей Кузьма доложил графу, отъяв­лен­ному бабнику, какие девушки появи­лись в округе за последние два года. Была упомя­нута и некая Оленька, дочь нового лесни­чего Сквор­цова. Я заметил, что это очень не понра­ви­лось Урбе­нину.

После обеда мы отпра­ви­лись на прогулку. По дороге я расспра­шивал графа о поляке. Алексей сказал, что позна­ко­мился с Каэтаном Кази­ми­ро­вичем Пшехоцким в Москве, и попросил не расспра­ши­вать об остальном. Во время прогулки мы встре­тили Оленьку Сквор­цову, стройную, бело­курую девушку лет 19-ти, с добрыми голу­быми глазами, одетую в ярко-красное платье.

К вечеру нача­лась гроза, которую нам пришлось пере­жи­дать в домике лесни­чего. Сам лесничий, Николай Ефимыч, оказался сума­сшедшим стариком, который всё время боялся, что его ограбят. Я заметил, что Урбенин ревнует Оленьку ко всем присут­ству­ющим. Возвра­щаясь в поме­стье, Алексей пред­по­ложил, что Урбенин взял на работу сума­сшед­шего старика только ради его дочери.

За обедом граф поведал мне, что приехал в своё поме­стье лечить больную печень. Врач запретил ему спиртное, поэтому сегодня он пьёт со мной в последний раз. После обеда граф послал за цыган­ским хором. «Далее мои воспо­ми­нания прибли­жа­ются к хаосу».

Очнув­шись, я обна­ружил в своей комнате уезд­ного врача Павла Ивано­вича Возне­сен­ского. Это был высокий, худо­щавый человек с длинным носом. За привычку близо­руко щуриться весь уезд называл его «щуром». Павел Иванович сообщил, что в пьяном угаре я ударил веслом по голове какого-то корне­ев­ского мужика Ивана Осипова, который был гребцом во время нашего кутежа на озере. Теперь из-за этого мужика я мог поте­рять место.

Доктор Возне­сен­ский был един­ственным чело­веком, кото­рому позво­ля­лось «запус­кать иссле­ду­ющую руку в дебри моей души». Мы были очень хоро­шими прия­те­лями, хотя между нами «как чёрная кошка, прошла женщина». У доктора было две страсти: давать взаймы и выпи­сы­вать товары по газетным объяв­ле­ниям. И в том, и в другом его посто­янно обма­ны­вали.

На следу­ющий день я отпра­вился в Тенево, где проходил престольный праздник. По дороге я встретил дочь лесни­чего, которая тоже ехала на праздник в тяжёлом шара­бане. На службе в церкви я снова увидел Оленьку Сквор­цову. Она пыта­лась протис­нуться вперёд, чтобы стоять среди «чистой публики», а не среди простого народа. Я провёл её к амвону, где собра­лись сливки уезд­ного обще­ства. Там я заметил дочь миро­вого судьи Кали­нина, Надежду Нико­ла­евну — женщину, которая поме­шала моей дружбе с доктором. Павел Иванович и сейчас стоял рядом с ней.

Прогу­ли­ваясь после службы со мной по ярмарке, Павел Иванович упрекнул меня за непо­ря­дочный поступок. Я несколько месяцев подряд каждый день ездил в дом Кали­ниных. Все были убеж­дены, что у меня самые серьёзные наме­рения по отно­шению к Надежде. Она сама была влюб­лена в меня. Но внезапно я пере­стал к ним ездить, а когда меня спро­сили о причине, я ответил: «Боюсь, что меня женят». Павел Петрович никак не мог понять моего поступка. Я объяснил, что заметил его влюб­лён­ность и уступил ему место, но Павла Ивано­вича моё объяс­нение не удовле­тво­рило.

Проходя мимо почто­вого отде­ления, мы с доктором зашли туда, и я увидел, как Каэтан Кази­ми­рович отсылал куда-то крупную сумму денег. Павел Петрович тем временем пытался заста­вить меня пого­во­рить с Надеждой Нико­ла­евной, но я отка­зался. Насто­ящей причиной моего поступка была глупая гордость. Придя однажды к Кали­ниным, я услышал, как мировой судья назы­вает меня женихом. «Всё рухнуло под напором дьяволь­ской гордыни, взбу­до­ра­женной глупой фразой простака-отца». Не помогло даже то, что я уже привя­зался к Надежде и тосковал о ней. Я сразу же уехал, оправ­ды­ваясь тем, что Наденьку любит Павел Иванович.

Домой меня подвезла Оленька. Она радостно сооб­щила мне, что выходит замуж за Урбе­нина, потому что он богат, обещал дать денег на лечение Олень­ки­ного отца, а саму Оленьку одевать в шёлковые платья. Я был так непри­ятно поражён, что не заметил, как мы подъ­е­хали к усадьбе графа. В гостях у графа был мировой судья. Он надо­умил Алексея устра­и­вать вечера, и тот охотно ухва­тился за это сред­ство от скуки. Я поздравил Урбе­нина, который был вне себя от счастья, и никак не мог пове­рить, что эта юная краса­вица согла­си­лась стать его женой и матерью двоих его детей.

Свадьба состо­я­лась прекрасным летним утром. Граф Карнеев восполь­зо­вался случаем и устроил вечер, поэтому на свадьбе присут­ствовал весь уездный бомонд. Я держал венец над Ольгой, и бесёнок ревности терзал меня. Несмотря на своё тщеславие, Ольга была бледна, в её глазах был страх. Начался свадебный обед в доме графа. После поцелуя под крики «горько», глаза Оленьки напол­ни­лись слезами, и она выбе­жала из комнаты. Она долго не возвра­ща­лась, и я пошёл её искать.

Я нашёл Оленьку в одном из старых гротов, давным-давно устро­енных в парке. Только теперь она осознала, какую страшную ошибку совер­шила. Оказа­лось, что Оленька мечтала обо мне, но я казался ей недо­ступным. Оленька обняла меня, повисла на шее, и я не устоял. Оленька стала моей любов­ницей. Моё чувство к ней нельзя было «назвать ни жало­стью, ни состра­да­нием, потому что оно было сильнее этих чувств». Я попы­тался угово­рить Оленьку уйти жить ко мне, но она отка­за­лась. Она слишком доро­жила обще­ственным мнением. Оленька была весела до конца свадеб­ного обеда. Её уже не пугали поцелуи мужа.

Я был раздражён. С трудом дождав­шись окон­чания обеда, я подошёл к графу и, чтобы выме­стить на ком-то своё плохое настро­ение, потре­бовал, чтобы он немед­ленно выгнал Пшехоц­кого. Я поставил графа перед выбором: или я, или поляк. Этим я оказывал графу хорошую услугу, так как дога­ды­вался, что Пшехоцкий шанта­жи­рует Карнеева. Видя нере­ши­тель­ность графа, я решил уехать. Проходя через сад, я встретил Надежду Кали­нину. Она сказала мне, что больше не может терпеть эту неопре­де­лён­ность в наших отно­ше­ниях. Ей необ­хо­димо было знать, есть ли ещё надежда вернуть всё назад. Я был настолько жесток, что не ответил ей, а махнул рукой и ушёл.

Три дня я никуда не выезжал и старался не думать об Ольге. Я понимал, что «наша даль­нейшая связь не могла бы ей дать ничего, кроме гибели». Я сочув­ствовал Ольге, меня сильно влекло к ней, и в то же время я с ужасом думал, что она может принять моё пред­ло­жение. Граф слал мне письма, умоляя забыть всё и вернуться. Когда я уже почти решил уехать куда-нибудь подальше, Ольга сама пришла ко мне. Мы дого­во­ри­лись о встрече возле дома лесни­чего. Вечером Павел Иванович изве­стил меня, что Надя больна. Она окон­ча­тельно отка­зала доктору.

Прошёл май, а вместе с ним отцвела и наша с Ольгой любовь. Граф Карнеев начал одновре­менно воло­читься и за Ольгой, и за Надеждой. Ольга по-преж­нему любила меня, но между нами не было взаи­мо­по­ни­мания. Она словно чувство­вала за собой какую-то вину. Однажды вечером Оленька, полу­одетая, ворва­лась в дом графа и заявила, что муж избил её, и она к нему больше не вернётся. С тех пор Ольга посе­ли­лась в усадьбе Карнеева и стала его любов­ницей.

После этих событий насту­пило затишье. Я работал с утра до ночи. Об Ольге я не хотел думать. Изредка вспо­миная о ней, я ощущал щемящую боль. Граф мне опро­тивел окон­ча­тельно, я больше не общался с ним. Не выдержав одино­че­ства, граф явился ко мне сам и сообщил, что уволил Урбе­нина. Это Ольга расска­зала графу, что Урбенин крал у него гусей, хотя на самом деле граф­ский управ­ля­ющий был чест­нейшим чело­веком. Через несколько дней я узнал, что Урбе­нины пере­ехали жить в город.

Тёплым авгу­стов­ским днём граф Карнеев решил устроить охоту, на которую пригласил всю знать уезда. Оленька Урбе­нина играла роль хозяйки дома. От Нади Кали­ниной я узнал, что Урбенин тяжело запил. Я спросил Надю, почему она позво­ляет графу ухажи­вать за собой. Надя мне отве­тила, что хочет выйти замуж за графа с един­ственной целью — испра­вить и спасти его.

Когда мы оста­но­ви­лись отдох­нуть, я заго­ворил с Ольгой. Она не захо­тела со мной разго­ва­ри­вать и презри­тельно отвер­ну­лась. Я был в бешен­стве. Вскоре нашу охоту догнал Каэтан Кази­ми­рович. С ним была дама лет 23-х, которая оказа­лась женой графа Карнеева, Сози, и сестрой Пшехоц­кого. Кали­нину сдела­лось дурно, а Надя не могла подняться с места. Я встал и пошёл в сторону леса, куда глаза глядят.

Здесь в руко­писи зачёрк­нуто 140 строк и нари­со­вана женская головка с иска­жён­ными от ужаса чертами. Разо­брать можно только одно слово: «висок».

Вернув­шись домой, я не помнил, где бродил, и что делал. Закричал попугай. Я схватил клетку с птицей и швырнул её в угол. Вскоре я обна­ружил, что попугай мёртв. Нача­лась гроза. Кто-то постучал ко мне в окно. В свете молний я узнал Павла Ивано­вича. Он сообщил, что Надя отра­ви­лась, и её едва удалось спасти. Щур умолял меня жениться на ней. В это время принесли письмо от графа, в котором сооб­ща­лось, что Ольга убита.

Приехав в усадьбу, я выслушал рассказ графа. Минут через 30 после моего ухода с пикника из леса послы­шался страшный женский крик. Потом на опушке появился бледный и растрё­панный Урбенин. Руки его были в крови. Вскоре в лесу нашли и Ольгу в порванном окро­вав­ленном платье. Войдя в комнату Ольги, я увидел, что она без сознания. В углу непо­движно сидел Урбенин. Павел Иванович сумел нена­долго привести её в чувства. Я попросил Ольгу назвать имя напав­шего на неё чело­века, обещая, что он понесёт тяжёлую кару. Ольга только отри­ца­тельно пока­чала головой. Под утро она скон­ча­лась.

После смерти Ольги я начал рассле­до­вание. Обыскал слуг, допросил графа и Урбе­нина, составил протокол, в котором описал одежду Ольги и все её ранения. То, что она не назвала преступ­ника, дока­зы­вало, что он был ей дорог. Она не убежала, встретив его в лесу, а неко­торое время разго­ва­ри­вала с ним, значит, убийца был ей знаком. Ольга не была ограб­лена — убийцей руко­во­дили не корыстные цели. Под эти условия подхо­дило три чело­века: сума­сшедший отец Ольги, граф Карнеев и Урбенин. У лесни­чего и графа было твёрдое алиби. Я был уверен, что Ольгу убил Урбенин.

На другой день из города приехал товарищ проку­рора Полу­градов. Он упрекнул меня за то, что я до сих пор не был на месте преступ­ления и даже не поставил там сторожа. Я считал, что дождь, который лил не пере­ставая, смыл все следы. Снова всех допросив, товарищ проку­рора удалился.

Через несколько дней, «когда я запе­ча­тывал пакет, чтобы отпра­вить с ним Урбе­нина в город, в тюремный замок, я услышал страшный шум». Оказа­лось, что объездчик Трифон, проезжая около озера, увидел граф­ского слугу Кузьму, который смывал с одежды пятна крови. Решив, что Кузьма и есть убийца, дворня прита­щила его ко мне. Кузьма рассказал, что в день убий­ства он, пьяный, спал в лесу под кустом. Он смутно помнил, как к нему подошёл какой-то барин, и вытер окро­вав­ленные руки о его одежду. Лица этого барина он никак не мог вспом­нить. «След­ствие затя­ну­лось. Урбенин и Кузьма были заклю­чены в арестант­ский дом, имев­шийся в дере­веньке, в котором нахо­ди­лась моя квар­тира».

В конце ноября Кузьма передал, что он вспомнил лицо преступ­ника. Когда же его привели ко мне, он отка­зался гово­рить, попросив на раздумье ещё один день. В тот же день я обманул Урбе­нина, сказав, что Кузьма узнал его. Поскольку одиночное заклю­чение повлияло на здоровье Урбе­нина, я приказал сторожам пускать его гулять по кори­дору в любое время суток. Утром Кузьму нашли заду­шенным в его собственной камере. Теперь я не сомне­вался в том, что убийца — Урбенин. На другой день я получил приказ подать в отставку и сдать дело следо­ва­телю по особо важным делам. Урбенин был приго­ворён «к лишению всех прав состо­яния и ссылке в каторжные работы на 15 лет».

С тех пор прошло 8 лет. Граф Карнеев окон­ча­тельно спился, всё его состо­яние ушло в руки жены и Пшехоц­кого. Теперь граф беден и живёт за мой счёт. «Граф для меня по-преж­нему гадок, Ольга отвра­ти­тельна, Калинин смешон своим тупым чван­ством». Но на моём столе до сих пор стоит портрет Ольги в красном платье.

Конец.



Прочитав роман Камы­шова, редактор заметил, сколько грубых ошибок совершил следо­ва­тель Сергей Петрович Зино­вьев в процессе рассле­до­вания убий­ства. Он зачем-то обыс­кивал слуг, вместо того, чтобы осмот­реть место преступ­ления. Допра­шивая умира­ющую Ольгу, он протянул время, и она не успела назвать имя убийцы. Когда Кузьма вспомнил лицо убийцы, Зино­вьев не стал его допра­ши­вать, а отправил обратно в камеру.

Ровно через три месяца Камышов снова пришёл к редак­тору. Тот изложил Камы­шову свои сооб­ра­жения. Редактор считал, что Камышов хотел ошибиться в этом деле, и что на самом деле Ольгу убил сам следо­ва­тель. К удив­лению редак­тора, Камышов не отрицал своей вины. Все эти годы его мучила не совесть, а страшная тайна, в которой он не мог никому признаться. Именно поэтому он и написал эту повесть, и теперь ему стало легче.

Камышов рассказал редак­тору, как всё было на самом деле. Когда он встретил Ольгу в лесу, она стала клясться ему в любви, а потом сказала: «Как я несчастна! Не выйди я за Урбе­нина, я могла бы выйти теперь за графа!». Камы­шовым овла­дело чувство отвра­щения, и он убил Ольгу, а после убил Кузьму и свалил вину на Урбе­нина, который умер по дороге на каторгу. На лице Камы­шова редактор не заметил ни раска­яния, ни сожа­ления.

После ухода Камы­шова, редактор «сел за стол и предался горьким думам». Ему «было душно».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.







время формирования страницы 3.213 ms