Пойти и не вернуться

Краткое содержание рассказа
Читается за 59 минут(ы)

Шёл снег. Путница брела по замерз­шему болоту, все больше начиная беспо­ко­иться. Посы­лавшие её тоже не рассчи­ты­вали на снегопад, неожи­данно начав­шийся часа два назад. Теперь за Зоськой тянулся отчет­ливый след, но его вскоре скроет снег. Хуже, что она заблу­ди­лась.

Ожида­емой лесни­чевки все не было видно, вокруг тяну­лось унылое незна­комое болото. Спро­сить некого — до ближайшей деревни кило­метров восемь. Оружия с собой не дали — оно могло прова­лить задание, по той же причине не дали ей и компаса. У нее был паспорт и немецкий аусвайс, очень потре­панный, веро­ятно, многие им поль­зо­ва­лись. Доку­мент на имя Аделаиды Авгу­стевич, Зоське очень нрави­лось имя. А то — Зося Нарейко, хотя каждому — свое. Ей пред­стояло перейти болото, пере­браться через небольшую речушку и выйти на Скидель­ский шлях — там уже начнутся знакомые места. Там будут свои опас­ности, но здесь оказа­лось страшнее: в неясных сумерках болото, каза­лось, полни­лось чуди­щами. Подходя ближе, Зоська видела засне­женную кочку или корягу, чему еще быть в эту пору на болоте. Однако с темнотой рос и страх. Девушка гнала от себя навяз­чивые мысли, в это время следо­вало бояться людей, а здесь пустынное болото, ненастный осенний вечер, и все.

Снегопад будто бы поредел, неожи­данно из-под ног метнулся заяц, заста­вивший девушку заме­реть от ужаса. Огля­нув­шись, она испу­га­лась еще больше, так как отчет­ливо увидела силуэт чело­века. Потом ей поду­ма­лось, что она обозна­лась. Зоська стре­ми­тельно заша­гала вперед, не разрешая себе огля­ды­ваться. Болото кончи­лось, где-то впереди должна быть речка. Надо поис­кать брод или узкое место, чтобы пере­браться на другой берег. Зоська огля­ну­лась — никого не было видно. Теперь следо­вало поду­мать, как преодо­леть речку, поис­кать подхо­дящую жердину и попы­таться перейти по ней. Девушка обошла несколько дере­вьев, пробуя рукой проч­ность их шершавых ветвей, и, бросив взгляд в поле, увидела чело­века, идущего по её следам. Сумерки мешали рассмот­реть идущего, ясно было только, что идет уверенный мужчина, знающий свою цель. Зоська поняла, что идущий её тоже видит, ей оста­вался один путь — за реку. Следо­вало торо­питься, она выло­мала под самый корень небольшое деревце и решила «пере­бе­жать» по этой нена­дежной опоре на другой берег, но тут же соскольз­нула и упала в реку, прова­лив­шись по пояс. Сверху раздался голос: «Зоська, постой! Ты что, сдурела?» Она замерла, узнав голос Антона — парти­зана из их отряда. Он помог девушке выбраться из реки. Зоська удиви­лась, откуда здесь быть Голу­бину, кото­рого она три дня назад начала назы­вать Антоном.

Зоська объяс­нила, что очень испу­га­лась пресле­до­вания, оттого и кину­лась в реку. Антон приказал ей бежать за ним, чтобы согреться. Девушка чувство­вала, что ноги дере­ве­неют, юбка замерзла и стал колом. Зоська пыта­лась расспро­сить Антона, каким образом он оказался рядом. Но он лишь ответил: «Да ничего. Хорошо вот — подо­спел. А то бы…» Она не могла взять в толк, почему он оказался за десятки кило­метров от лагеря, на задание её посы­лали одну, о Голу­бине не было и речи. Бежать нет сил, но оста­нав­ли­ваться нельзя — замерз­нешь. Зоська вспом­нила, как утром они прости­лись с Антоном. Она не могла сказать, куда идет, лишь пообе­щала вернуться недели через две. Зоська хотела сказать, что ей надо за речку, но сначала, действи­тельно, нужно было обсу­шиться, и она с радо­стью ухва­ти­лась за эту участ­ливую помощь. Антон знал, где-то неда­леко деревня, там можно обсу­шиться. Он посо­ве­товал пере­хо­дить речку у лесни­чевки. Зоська и соби­ра­лась, но из-за снего­пада заблу­ди­лась. Антон усмех­нулся: еще не вышла из зоны и уже заплу­тала. «Как же ты там будешь, развед­чица?» Ей нечего было отве­тить. Но не испу­гайся его, Зоська не полезла бы в речку, тут уж винить некого. На бегу Антон огля­нулся и понял, что деревня оста­лась в стороне. Голубин стал недо­вольно ворчать на Зоську, что из-за нее сбились с дороги, а ей хоте­лось крик­нуть, что не будь его, она не испу­га­лась и не полезла бы в ту речку, но сдер­жа­лась, решила, что как-нибудь сама выбе­рется. Антон увидел стожок и позвал девушку. В сене можно было обсу­шиться и пере­но­че­вать в тепле. В первом стоге сено слежа­лось и не подда­ва­лось их озябшим пальцам, зато во втором был готов лаз. Антон приказал Зоське забраться в стог, снять мокрую одежду и завер­нуться в его кожух (полу­шубок). Пока девушка стас­ки­вала с себя мокрые сапоги, чулки, юбку, Антон заде­лывал лаз. Он весело пообещал, что скоро надышат и смогут просу­шиться. Антон улегся, прижав­шись к завер­нув­шейся в кожушок Зоське. Она спро­сила Антона, куда он идет? Голубин ответил, что им почти по пути. Зоську пугало близкое сосед­ство Антона, она впервые оказа­лась в такой ситу­ации: с одной стороны — он её спаси­тель, но что у него на уме, она не ведала и решила держаться по возмож­ности строже. Антон пообещал, что вскоре Зоська согре­ется. «Лучше, чем на печке в избе». Без всякой связи он вдруг спросил, помнит ли она Заглядки? Какие там устра­и­ва­лись вече­ринки. Кузнецов воевать и погу­лять любил. «Молодой был, — отве­тила Зоська. — А уж нет ни Кузне­цова, ни многих».

— Кто знает, и нас скоро не будет, — отозвался Антон.

Зоська зябко поежи­лась от такой перспек­тивы. Ей не хоте­лось умирать. Нельзя об этом думать, идя на задание. Антон согла­сился, думать о смерти прихо­дится — война, а гово­рить не обяза­тельно. Завер­нув­шись в кожушок, Зоська посте­пенно согре­лась и стала дремать.

Неожи­данно её разбудил голос Антона, вспом­нив­шего, как хорошо она танце­вала с ним, тогда и пригля­ну­лась. Он спросил, откуда Зоська родом. И она отве­тила, что из Скиделя, она там жила с матерью. Антону знакомы те места. Осенью он ходил в рейд с Кузне­цовым. Голубин спросил, значит, Зоська пови­да­ется с матерью, но девушка не знала, удастся ли свидеться. Ведь она не в гости идет, а на задание. Антон ответил, что в Скиделе у него дружок живет. Зоська поин­те­ре­со­ва­лась, кто такой? Голубин ответил, что вряд ли она его знает, он новый человек, недавно посе­лив­шийся в тех краях. Зоська согла­си­лась — она ведь перед войной жила в Ново­грудке, училась в техни­куме.

Антон, повер­нув­шись на сене, обнял её за плечи. Зоська попы­та­лась отстра­ниться. Отдав ей кожух, Антон стал мерз­нуть, поэтому покрепче прижал девушку к себе, отго­во­рив­шись, что так теплее. Зоська похва­ста­лась, что она сильная, знает приемы руко­паш­ного боя. Антон ответил, что лучше бы ей дали оружие, навер­няка не разре­шили взять, да доку­менты надежные. Зоська возра­зила, у нее потре­панный аусвайс. Голубин ответил, что потре­панным доку­ментам больше веры. Он признался, что у него револьвер системы наган — самый надежный доку­мент. Зоське не понра­ви­лось, что Антон идет с оружием, знают ли об этом в парти­зан­ском штабе? Голубин ответил: «Я сам лучше знаю, с чем идти». Он посо­ве­товал девушке держаться его, с ним не пропадет. Антон ласково признался, что после их утренней встречи не мог себе места найти, так испу­гался за Зоську. Ей было приятно, что Антон пере­жи­вает и боится за нее. Голубин попы­тался обнять девушку, но она слишком реши­тельно откло­нила его ласки. Антон усмех­нулся: «Спать будем»; пусть Зоська не боится его, он пошутил. Зоська спро­сила, может быть, Антон дальше пойдет один? «Пока погожу», — ответил Голубин. Они почти поссо­ри­лись, что Зоське совсем не хоте­лось.

Зарыв­шись в сено, Антон сделал вид, что заснул. Вдвоем под кожухом было бы теплее, но он отодви­нулся от девушки, чтобы не поду­мала, что ради этого бежал за ней. Хотя он был мужчина, и она немало влекла его своей юной женствен­но­стью. Теперь Голубин и не помнил, когда впервые всерьез обратил на нее внимание, может быть, в Заглядках, когда танцевал с Зоськой, или когда их отряд оставил обжитой лагерь и пере­ба­зи­ро­вался на болото. После долгого марша все прого­ло­да­лись и продрогли, командир взвода выделил троих обору­до­вать отрядную кухню. Двое пошли за водой, а Антон принялся за устрой­ство очага — топки, он с запалом взялся копать, угрелся, вспотел и решил снять полу­шубок, тут и увидел Зоську, спросил: «Помо­гать пришла?» Она отве­тила, что такому работ­нику помощь не нужна, отсы­пала ему в ладонь суше­ного гороха и пошла прочь. Тогда Антону поду­ма­лось: «Славная девчонка!»

Всю осень были задания, Антону было не до Зоськи. Голубин по натуре был не из слабо­нервных, выдержки у него хватало. Посто­янные бои и опас­ность зака­лили его, не было случая, чтобы Антон испу­гался или расте­рялся. Хотя кое-кто в отряде склонен был обви­нять его в гибели коман­дира. Но там Антон не был виновен ни в чем. Напротив, своей наход­чи­во­стью он спас четверых, первым выпрыгнув с чердака и крикнув остальным: «Прыгайте!» Они, зады­хаясь в дыму и отстре­ли­ваясь от насе­давших поли­цаев, едва ушли. Кузнецов и орди­нарец редко стре­ляли из подвала, куда полицаи швыряли гранаты. Наверное, командир был ранен и не мог выско­чить, но что могли сделать они, четверо, «против трех десятков обнаглевших бобиков?». Голубин уважал и ценил Кузне­цова, ему до слез было жалко толко­вого и смелого коман­дира. Отправ­ляясь по делам, в разведку, на операции и гулянки, Кузнецов всегда брал с собой шестерых партизан, в числе которых с лета стал ездить и Голубин. Теперь от этой шестерки, кажется, никого не оста­лось. Вначале было нелегко. Отряд соби­рался из разных людей — район­ного актива и НКВД, крас­но­ар­мейцев-окру­женцев, бежавших воен­но­пленных и местных смель­чаков. Кузнецов проверял людей в бою, где они добы­вали оружие, пока­зы­вали свое умение и смекалку. При Кузне­цове Голубин коман­довал взводом, после гибели коман­дира Антона пони­зили до рядо­вого. К осени люди пооб­тер­лись, начали воевать с толком — а тут нелепая смерть коман­дира. «С сентября отряд вошел в свою темную полосу, беды так и посы­па­лись на него, одна хуже другой». Погиб командир и трое человек его группы, затем ушла и не верну­лась дивер­си­онная группа Кубел­кина. Не успели пого­ре­вать над лучшими бойцами, как отряд выступил громить немецкий гарнизон на станции и попал под орга­ни­зо­ванный огонь врагов — понес большие потери. Хлопцы приуныли, связи с Москвой не было, ходили разные тревожные слухи о боях под Сталин­градом. Однажды Голубин услышал разговор Ковша, бывшего мили­ци­о­нера из Вилейки, с майором о Сталин­граде, рассмат­ри­вали карту из школь­ного учеб­ника. Увидя карту, Антон пора­зился — Сталин­град нахо­дился в самой глубине России. «С ума сойти можно — как далеко зашли немцы!..» Несколько дней Голубин ходил совер­шенно убитый, он понимал, что судьба города пред­ре­шена. Так зачем они тут, в этом лесу? Что им тут делать и что их ждет в скором будущем? Правда, Сталин­град все еще держится, но сколько это может продлиться? Все это очень угне­тало парти­зана«. А тут еще пропала группа Кубел­кина. Голубин понял, что Зоська послана на поиски следов группы. Девушка все время привет­ливо улыба­лась, каза­лось, её не трогают напасти. Разве она не дога­ды­ва­ется, что её ждет? Короткая встреча с Зоськой перед её уходом на задание пере­вер­нула всю жизнь Антона.

Среди ночи Зоська просну­лась, вспом­нила о случив­шемся. Она усмех­ну­лась своей удаче — встрече с тем самым, кто уже заронил в её душу искорку инте­реса к себе. Ей было приятно, что за нее кто-то трево­жится и пере­жи­вает, может, любит. Она поду­мала, что Антон Голубин хороший человек: пришел к ней на помощь в самую нужную минуту.

Вначале Зоська выпол­няла в отряде обязан­ности сиделки при раненых, потом стала помо­гать на кухне. Теперь её услуги пона­до­би­лись Дозор­цеву, гото­вя­щему из девушки связную. Это опаснее, но и почетнее, чем на кухне. Она уже второй раз шла туда, откуда не всегда возвра­ща­лись.

Зоська осто­рожно выбра­лась из стожка. Кругом стояла тишина, чуть подмо­ра­жи­вало. Девушка забе­жала за стожок, а потом верну­лась к лазу. Здесь было тепло, но утром надо уходить. Антон, наверное, найдет способ пере­пра­виться. Зоська поду­мала, сколько ему может быть лет? «Наверное, уже под трид­цать, почти старик против нее». Вскоре угрев­шись, она опять крепко уснула. Во сне ей было тревожно. Кто-то родной для нее человек был одновре­менно «будто ангел и дьявол», он неуловим, и это особенно мучило Зоську. Затем она увидела сон, будто караб­ка­ется по скалам, которых наяву никогда не видела, отчет­ливо ощущает за спиной бездну, тщетно ищет опору рукам и ногам, хочет закри­чать, но нет голоса. Вдруг сверху протя­ги­ва­ется медвежья лапа с когтями. Зоська пуга­ется этой лапы больше, чем пропасти, срыва­ется вниз и сдав­ленно кричит. Но за несколько секунд до гибели просы­па­ется в холодном поту. Сон озада­чи­вает и пугает Зоську. Антона рядом уже нет — он стоит снаружи и зовет её на зарядку. Зоська тороп­ливо наде­вает полу­сырые вещи и выле­зает из лаза. Антон попы­тался попасть в нее снежком, но Зоська легко укло­ни­лась. Голубин пригласил её умыться снегом: «Кто первым снегом умоется, всю зиму просту­жаться не будет! А ну!» Он подошел и сам растер её лицо снегом. Девушка недо­вольно отпря­нула. Антон поин­те­ре­со­вался, высохла ли её одежда. Зоська отве­тила, что вещи еще влажные. «Ничего, на морозе быстро высохнут», — успо­коил Антон. Он посте­пенно вызнал, что Зосе надо пере­прав­ляться через Неман, для этого ей дали пароль. Девушка пред­ло­жила Антону спря­тать наган в стогу, но он отка­зался. Оружие еще может приго­диться. Зоська боится, она верит в пред­чув­ствия и пред­ска­зание вещего сна. Антону смешно, что комсо­молка верит таким пустякам. «Куда ночь, туда и сон», — и выбрось ерунду из головы. Но Зоська вспом­нила, как нака­нуне немецкой облавы ей приснился сон, будто её насти­гает немецкая овчарка, а утром Кузнецов едва успел увести отряд за болото. Вот и не верь «во всякие пред­рас­судки». Антон ответил, что жизнь гораздо хуже снов, да еще командир отряда попался непу­тевый — из бывших штат­ских. Вот Кузнецов был хорошим коман­диром, умел людей беречь, а не просто испол­нять приказы центра. Антон уверен, что с немцами воевать сложно, у них сила и мощь. Зоська была «маленьким чело­веком», но она верила в идеалы добра и спра­вед­ли­вости, «которые по-хамски и враз растоп­тали фашисты». Она их нена­ви­дела за убий­ство безвинных людей. И сказала себе, что жить на одном свете с этим зверьем невоз­можно, что она будет вредить им, как только сумеет, если они не порешат её раньше. Поэтому ушла в парти­заны и уже восемь месяцев нет для нее другой жизни, кроме лесной, полной опас­ности, голода, холода — кроме войны.

Разго­ва­ривая, подошли к реке. Антон стал искать подхо­дящее для пере­правы место, заметил бобра, дело­вито сную­щего по реке. Спуг­нутый Антоном бобер спря­тался в свою хатку. Голубин увидел запруду, устро­енную бобрами. Здесь можно было пере­браться. Он пере­скочил на другой берег, а Зоська боялась недо­прыг­нуть. Тогда Голубин ступил в воду и поймал прыг­нувшую девушку. Антон замочил ноги, поэтому сел пере­ма­ты­вать портянки, а потом уверенна пошел вперед, заставляя Зоську ступать след в след. Неожи­данно оста­но­вив­шись, так, что Зоська нале­тела на него, Антон признался, что нахо­дится в само­волке. Девушка испу­га­лась, как же он вернется в отряд? Антон ответил, что теперь поздно что-либо менять. Он не может её бросить, боится за нее. Посмотрев Зоськин аусвайс, Голубин забра­ковал плохо прикле­енную фото­графию. При первой же проверке Зоську заберут с этой поддельной бумагой. Зоська не знала, что делать. Антон пред­ложил идти вместе, он ей обузой не будет. Девушка подтвер­дила: «Ты обузой не станешь, наоборот!» Антон заверил, вдвоем идти надежнее. Зоська была в затруд­нении: как посту­пить. Конечно, с ним легче и спокойнее. Но в отряде Антона ждут непри­ят­ности, она же не может прогнать его, да и не хочет. Он столько успел для нее сделать! Обод­рив­шись, Зоська двину­лась за Голу­биным.

Антон уверенно шел вперед, осенью он уже ходил этим марш­рутом. Зайдя в лес, услышал голоса и пошел прове­рить. Оставив девушку на опушке, сам углу­бился в лес. Людей он увидел сразу, обойдя густой кустарник. В санях сидела женщина, рядом стоял мужик, и лежала свеже­спи­ленная сосна. Антон понял: это дере­вен­ские прие­хали запа­стись дровами. Он подошел и поздо­ро­вался, парень испу­гался, молодка же без страха разгля­ды­вала Антона. Разго­во­рив­шись, Голубин узнал, что они везут сосну для замены старого сгнив­шего подруба. Молодка слово­охот­ливо объяс­нила, что они поже­ни­лись совсем недавно, сами из Стеблевки, она кивнула в сторону: «Вон тут неда­лече». Антон спросил о Суглинках, и ему указали направ­ление, Островок тоже в той стороне. Голубин попросил хлеба, и молодка отре­зала небольшой ломоть дере­вен­ского хлеба и сала, но делала это недо­вольно: самим мало. Антон выру­гался про себя: не попро­сишь — сроду не дадут. Подошел и третий, боро­датый мужик, поин­те­ре­со­вался, кем Антон явля­ется? «Просто человек», — ответил Голубин. Мужик сказал, что насту­пили трудные времена: живут в вечном страхе. «Что же не бере­тесь за оружие?» — спросил Антон. Молодка рассер­ди­лась, начала защи­щать мужа, не способ­ного обидеть мухи. Парень смущенно отго­ва­ри­вался, что он, может, наду­мает уйти в парти­заны. Молодка раскри­ча­лась. Антон ушел, ему некогда было выслу­ши­вать семейную ссору. Голубин вспомнил, как до войны работал нало­говым агентом, много ездил по району, у него была масса знакомых. Когда грянула война, прежняя жизнь разру­ши­лась. Однажды к нему в хату посту­ча­лись шестеро воору­женных людей. Среди них был его знакомый из НКВД. Они и сманили Антона в парти­зан­ский отряд, рассказав о знакомых. Теперь Антон вспо­минал о мирной жизни, как о несбы­точном счастье. Войне не видно конца. Может, его убьют, хорошо, если похо­ронят по-людски. Увидев Зоську, он окликнул девушку.

Антон разделил с Зоськой полу­ченные от молодки хлеб и сало и с насла­жде­нием съел свой кусок. Зоська все время беспо­ко­и­лась за Голу­бина, угова­ри­вала его вернуться, но он возна­ме­рился прово­дить её за Неман.

Антон рассказал, что встретил крестьян, прие­хавших за сосной для починки избы. Зоська рассер­ди­лась: таких много, кто хочет отси­деться за чужими спинами, надеясь пере­жить войну. Они вышли к дороге, но днем тут было опасно. Антон повернул в лес и пошел вдоль опушки. Вскоре по дороге проехали немцы, Зоська обра­до­ва­лась преду­смот­ри­тель­ности Антона. Однако они вскоре «упустили» большак, так как оттуда не слыша­лось шума. Антон пошел медленнее, Зоська, надеясь на Голу­бина, не думала о дороге, она опять вся промокла. Лес кончился. По рельефу мест­ности чувство­ва­лось прибли­жение реки. Зоська обра­до­ва­лась, что вышли точно в поло­женное место. Несколько раз в детстве она видела Неман летом, обмелевший, не произ­во­дящий силь­ного впечат­ления. Теперь же вид реки преоб­ра­зился полно­стью: она разда­лась от обилия воды, стре­ми­тельное и мощное течение таило в себе зловещую силу. По реке шло крошево льда. Каза­лось, берега почти­тельно рассту­пи­лись, пропуская реку к морю. Пройдя кило­метра два по берегу, они добра­лись до условной пере­правы, по оврагу стлался дымок. Навстречу им броси­лась сует­ливая и злобная соба­чонка. Из оврага вышел Петряков, пожилой небритый мужик. Он успо­коил соба­чонку и пригласил пришедших в землянку. Зоська и Петряков обме­ня­лись паролем и отзывом и, пригнув­шись, влезли в крохотное поме­щение, выруб­ленное в овра­жьем склоне. Вместо окна в верхнюю часть двери был вставлен осколок стекла, стоял топчан и хорошо раска­ленная печь. Петряков пригласил вошедших поближе к печке, пока Бормоту-хин пригонит лодку. Он рассказал, что вчера пере­во­зили с той стороны возвра­ща­ю­щихся развед­чиков: двое живых, один — в дерюжке. Зоське был непри­ятен этот разговор. Да, шла война и людей убивали сотнями, но упоми­нание об убитом развед­чике больно затро­нуло душу. Она больше всего боялась полу­чить пулю в живот, хотя быть раненой в голову или в грудь ничуть не лучше. Зоська спро­сила Петря­кова, почему он кашляет, наверное, засту­дился? Мужик помор­щился, ему уже больше ничего не поможет — чахотка. Зоська смеша­лась, она не знала, что в таких случаях говорят, и стоит ли утешать? Наконец появился Бормо­тухин, с виду подро­сток. Он пожа­ло­вался на сильный ветер на реке, придви­нулся к печке. Зоська испу­га­лась, как же они смогут пере­браться через Неман в такую погоду? Немного погрев­шись, подро­сток позвал Зоську и Антона к пере­праве. На пороге девушка огля­ну­лась, пожелав Петря­кову выздо­ров­ления. Антон первым вошел в лодку, помог Зоське. Девушка сидела на попе­ре­чине, обеими руками вцепив­шись в мокрые борта лодки. Суде­нышко угро­жающе крени­лось, когда льдины ударя­лись о борта, но на дно не шло и даже не черпало воду. Бормо­тухин уверенно орудовал веслом, то гребя, то оттал­кивая крупные льдины. На другом берегу Зоська едва пере­вела дух, но Бормо­тухин успо­коил: «Хиба тут страшно?» Он указал безопасное направ­ление на «дрэва» (деревья), показал, где на обратном пути искать лодку. Побла­го­дарив пере­воз­чика, Антон и Зоська двину­лись дальше.

Неман остался позади. Быстро смер­ка­лось, и опять пошел снег, усилился ветер. Его порывы яростно нале­тали, будто стара­лись сорвать одежду. Антон спросил, когда Зоське нужно быть в Скиделе. Она отве­тила, что сегодня ночью. Они никак не успе­вали в срок: идти было еще кило­метров шест­на­дцать, что по такой погоде и без дороги — почти невоз­можно. Зоська рвалась в Скидель, конечно, там была её мать. Но не меньше девушки туда же стре­мился Антон. С неко­торых пор в Скиделе посе­лился его старинный дружок Жорка Копыцкий. Но как он примет Антона, люди меня­ются, а тут война. В свое время Антон помог Копыц­кому устро­иться в спец­группу, форми­ру­емую для пере­броски в дальний тыл к немцам. А потом пути их разо­шлись.

В том, что его нынешний путь так удачно совпал с зада­нием Зоськи, Антон склонен был видеть счаст­ливый знак своей военной судьбы. Его беспо­коила пере­права через Неман, но она прошла гладко — Зоська смол­чала. Голубин был уверен, что сладит с этой развед­чицей. «Еще ни одна девка, на которую он кидал глаз, не увер­ты­ва­лась от него. Теперь Зоська стала ему необ­хо­димой до край­ности, и Антон наде­ялся, если поста­ра­ется, все заду­манное им испол­нится. Только бы не подвел Копыцкий».

Поняв, что до Скиделя сегодня не дойти, Антон стал поду­мы­вать о ночлеге. Ветер посте­пенно менял направ­ление и теперь дул с запада. Это сулило пере­мену погоды, заметно потеп­лело, под ногами хлюпало. Весь день Антон наме­ре­вался пого­во­рить с Зоськой, чтобы сказать ей о самом главном, ради чего он оказался рядом с ней, но никак не мог выбрать подхо­дя­щего момента. Он знал этот район неплохо: летом здесь уже бывал и мог еще долго идти, а Зоська устала. Они пере­бе­жали пустынную дорогу и оказа­лись на пахоте. Едва пере­двигая ноги, Зоська брела позади. Вдали зама­ячил хутор, но на нем оказа­лись полицаи, устро­ившие вече­ринку с гармошкой. Отойдя от хутора, Антон шел быстро, не прино­рав­ли­ваясь к шагу девушки, — он знал, куда идет..Забытый Богом хуторок встретил их тишиной. Антон пере­брался через ограду и помог Зоське. Они вошли в темные сени, а затем в хату, среди которой стоял гроб, несколько женщин сидели вокруг него. Антон опешил, стащил с головы мокрую шапку. Одна из женщин встала, нырнув бесшумно в темноту, и тотчас верну­лась, подавая им хлеб и картошку в мундире: «Вот, не обес­судьте на горюшко… Не обес­судьте на горюшко…» Антон и Зоська снова вышли в ночь и сырость. Каза­лось, Антон расте­рялся, не зная, куда идти.

Долго, почти вслепую, шли по голой равнине поля. Зоська вся промокла, она не могла забыть картину этих женских похорон. Но как-то надо было стрях­нуть с себя удру­ча­ющее настро­ение: «У нее трудное, на несколько дней распи­санное задание. Надо побы­вать в Скиделе, на двух хуторах, съез­дить в Гродно, может быть, удастся пови­дать мамусю. Еще надо многое успеть в жизни, зачем думать про похо­роны?» Догнав Антона, Зоська узнала, что они сильно откло­ни­лись от марш­рута и вышли к реке Котра. Голубин сказал, что в Скидель могут попасть только к утру, но Зоське надо пройти ночью, чтобы её никто не узнал. Антон сори­ен­ти­ро­вался и пошел, забирая вправо. Через четверть часа они подошли к полу­раз­ру­шенной оборе (поме­щению для скота), в углу которой была отго­ро­жена кубовая с сохра­нив­шейся печуркой, на которой когда-то разо­гре­вали корм и воду для скота, подо­гре­вали поме­щение. Антон растопил печку. Потеп­лело, Голубин развесил свой кожушок и куртку Зоськи. Она сняла мокрые сапоги и чулки, села на уже высохший кожушок Антона. Они пере­ку­сили хлебом и картошкой. «За помин души той бабуси», — неве­село пошутил Антон. Он спросил Зоську, знает ли её мать, что дочь так близко? Девушка отве­тила, что мать, наверное, её похо­ро­нила,- с са- мой весны не виде­лись. Голубин возразил, -люди могли видеть Зоську и пере­дать матери. Антон еще раз повторил, что ради Зоськи пошел на «само­волку», потому что полюбил. Ей никто еще не призна­вался в любви, было страш­но­вато и приятно. «Знаешь, я тоже, — тихо сказала она. — Хороший ты». Антон стал её цело­вать, Зоська пыта­лась укло­ниться, но парень крепко держал её в своих объя­тиях. «Ее же сила и воля пропали, уйдя все в страх и теплое блажен­ство его объятий. Она лишь чувство­вала, что так не надо, что они посту­пают плохо, зату­ма­ненным созна­нием она почти отчет­ливо пони­мала, что поги­бает, но в этой гибели была какая-то радость, а главное, было сознание, что поги­бала она вместе с ним». Просну­лась она вдруг от тревож­ного толчка изнутри и, боясь поше­вель­нуться, раскрыла глаз. Уже наступил рассвет, печка погасла, и в поме­щении похо­ло­дало. Зоське нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Чувство­вать угры­зения совести было уже поздно, пораз­мыслив, она утеши­лась един­ственной в её поло­жении мыслью: с каждой девушкой это должно когда-либо случиться. Может, как-то иначе, красивее, но теперь — война. Ей шел девят­на­дцатый год, «чего доброго, недолго соста­риться в девках или, что еще хуже, погиб­нуть, никогда не узнав ни любви, ни мужчины». Об Антоне Зоська поду­мала: «он славный, видный из себя мужчина, смелый и не охальник, а в том, что произошло между ними, наверное, большая доля вины падает и на нее тоже». Ей каза­лось, она будет чувство­вать нелов­кость перед Голу­биным, когда они выбе­рутся из темной оборы, Зоська поняла, что с Антоном она готова хоть на край света, особенно теперь, после этой дороги и этого ночлега в оборе.

С улицы послы­шался голос, пону­ка­ющий лошадь. Антон резко вскочил, сооб­ражая, что проис­ходит. Он обул сапоги и вышел за дверь. Зоська тороп­ливо натя­ги­вала высохшие сапоги, каждую секунду ожидая команды бежать. Вскоре возвра­тился Антон с наганом в руке. Он сказал, что это проехали полицаи. Зоська никак не могла понять пере­мены, проис­шедшей с Антоном. Он сидел злой и подав­ленный, безвольно опустив руки.

Пока Зоська обува­лась в каморе, Антон пере­бежал обору и через распах­нутые ворота увидел двое саней, небыстро тащившие седоков в черных шинелях: поли­цаев. Испуг прошел, полицаи не обра­щали внимания на обору. До Антона доле­тали обрывки фраз: «Сталин­град», «дали», или, может быть, «взяли», напряг­шись, он услышал «наступ­ление» и подумал, что немцы пред­при­няли новое наступ­ление на Волге. Фактов у него не было, но Антон решил спешить: надо кончать с «парти­зан­щиной», поза­бо­титься о собственной голове, пока она еще на плечах, и «внед­ряться в новую, на немецкий лад, жизнь…», раз ничего не вышло с совет­ской. Он сообщил Зоське, что немцы взяли Сталин­град, она не пове­рила. Это изве­стие не смутило её. Она все так же соби­ра­лась выпол­нять задание. Антон стал объяс­нять: веро­ятно, скоро конец войне, если немцы укре­пи­лись на Волге. Пока Зоська бегала «до ветру», Антон разду­мывал, как начать разговор и убедить её перейти к немцам.

Неожи­данно появи­лась Зоська с побелевшим лицом: она обна­ру­жила убитого Суровца-подрыв­ника из их отряда, рядом еще было тело парти­зана, Антон забыл его фамилию, они убиты в спину — «поли­цей­ская» работа.

У Антона чувство, будто он попал в западню, как отсюда выйти, в поле его увидят за пять кило­метров. Антон стал объяс­нять Зоське, раз немцы взяли Сталин­град, значит, скоро конец войне, и нечего ждать, пока их в лесу не потравят соба­ками и не заморят голодом. «Так вот, малышка! У тебя в Скиделе мать, а у меня там, я говорил тебе, началь­ником полиции Копыцкий, мой землячок из Бори­сова. Он должен помочь. Давай оста­но­вимся у тебя. Будем жить, как люди, как муж и жена. Я же полюбил тебя, Зоська», — закончил Антон. Она поду­мала, что Голубин шутит, но он подтвердил, что говорит очень серьезно. Зоська считает это подло­стью. Да, она совсем еще не жила, ей хочется сохра­нить жизнь себе и матери. Но идти к фаши­стам — это хуже смерти. «Тут надо поте­рять последнюю совесть. Они же чума двадца­того века… С ними жить невоз­можно, они же звери». Антон возразил, если с ними по-хоро­шему… Зоська против. Антон начал сердиться. Он уверен: немцы — сволочи, но они побеж­дают, «и мы вынуж­дены с ними считаться». Зоська не верит, что немцы побе­дили, еще не взята Москва, Урал, Сибирь… «Мы — люди. И мы никогда их не примем, даже если они и победят. Ты гово­ришь: нет выбора. Выбор есть: или мы, или они. Вот в чем наш выбор». Антон удивился, как девушку «на-пропа­ган­ди­ро­вали». Но Зоська возра­зила, пропа­ганда тут ни при чем; у нее есть глаза и уши, она уверена в своей правоте, пред­ло­жила забыть этот непри­ятный для обоих разговор. Антон ответил, что разговор-то забыть можно, а суть оста­ется. Он-то думал, что Зоська его любит. Девушка отве­тила: «В том-то все и дело. Иначе был бы другой разговор». Она опять стала отсы­лать Антона в отряд, обещая, вернув­шись, молчать об этом разго­воре.

Голубин ответил, хватит, он честно воевал восемь месяцев, больше не хочет и ей не позволит. Он уверен: с Зоськой надо действо­вать реши­тельно, меньше слушать её возра­жения.

Остаток дня они промол­чали, стоя у притолки ворот и не сводя глаз с пустынной дороги. Зоська всплак­нула, её удру­чала близость к убитым и «эта неле­пость», заду­манная Антоном. Ей хоте­лось жить, но способ спасения, пред­ла­га­емый Антоном, ей совер­шенно не подходил. Зоська лихо­ра­дочно сооб­ра­жала, что же делать. Идти с Антоном дальше не хоте­лось, да и нельзя: она провалит задание, погубит людей, поэтому стала угова­ри­вать Антона вернуться в отряд, но он не уходил, зорко следя, чтобы она не отста­вала. Зоська увидела хутор и угово­рила Антона зайти туда, он отго­ва­ри­вался — до Скиде-ля оста­ва­лось кило­метров пять. Они подошли к хутору и, обойдя его, очути­лись перед хозя­ином. Он сказал, что посто­ронних в хате нет. Антон попро­сился обогреться, хозяин пригласил войти. В избе царил полу­мрак. Около растоп­ленной печи вози­лась хозяйка, за стол

м маль­чуган-подро­сток читал книгу. Антон сказал, что они вошли пере­дох­нуть. Зоська разго­во­ри­лась с маль­чиком о книге, в которой не хватало несколько страниц в конце. Зоська читала когда-то «Таин­ственный остров» и пере­ска­зала Вацеку недо­ста­ющие стра­ницы. Хозяйка накор­мила Антона и Зоську, похва­ста­лась, что сын — отличник, даже пока­зала грамоту. Зоська хотела подольше потя­нуть время, но Антон засо­би­рался в дорогу. Девушка кате­го­ри­чески отка­зы­ва­лась идти дальше с Антоном, она поняла: пред­стоит бой, но твердо решила не усту­пать. Как только молодые люди заспо­рили, хозяйка услала сына в другую горницу.

Антон был озадачен. Он чувствовал себя одура­ченным. Хозяев он не опасался — спра­вится с ними при помощи оружия, но Зоська нужна ему живой, а с ней еще пред­стояло пому­читься, он это чувствовал. Антон стал гово­рить хозя­евам, что женка заупря­ми­лась, но Зоська резко отве­тила: «Я тебе не женка!.. Врешь! Ты никогда не был мне мужем!» Антон сердился на девушку, доведшую ситу­ацию до скан­дала, который прихо­дится улажи­вать при посто­ронних. Антон не мог идти в Скидень один — его могли принять за шпиона, нужна была такая залож­ница, как Зоська. Как все деловые люди, немцы обожали гарантии. «Но вот возьми её, эту гарантию, окаме­невшую в своем диком упрям­стве на скамье за столом». Антон пере­про­бовал все способы, он боялся и вовсе остаться с носом. Потре­бовав у хозяина веревку, томил руки Зоське за спину и связал их, ноги тоже связал. Потом потре­бовал у хозяина лошадь, не тащить же её пять кило­метров на себе. Но на хуторе лошади не оказа­лось. Антон не поверил, пошел с хозя­ином прове­рять амбары. Хозяйку с сыном он закрыл в соседней горнице. Пока Антон и хозяин отсут­ство­вали, Вацек открыл дверь, развязал Зоську и указал ей черный ход за печкой. Зоська выско­чила в ночь и соби­ра­лась бежать к лесу, но потом поду­мала, что станется с хозя­е­вами хутора. Взяв в руки топор, она прита­и­лась за углом. Ей нужно было оста­но­вить Голу­бина. Увидя метнув­шуюся тень Зоськи, Антон отпрянул в сторону. Топор лишь рассек кожушок на плече парня. Он недолго, но жестоко бил Зоську, она наде­я­лась, что он её убьет. Но она нужна была ему живой: иначе как появиться в полиции Скиделя. Зоська решила, что надо умереть раньше, чем он приво­лочет её в Скидель. Она выхватит из-за пазухи Антона наган и убьет его и себя. Потом поду­мала, зачем же убивать себя — лучше его.

Антон выяснил у хозяев, где можно взять лошадь. Ближайший хутор за два кило­метра. Антон послал туда хозяина, пригрозив: «А будешь хитрить, не приве­дешь коня, — сожгу хутор. Понял?» Антон дал хозяину час оська поняла, этот час времени стал мерой её возмож­но­стей. За этот час надо что-то пред­при­нять, потом, веро­ятно, будет поздно.

Антон отдал хозяйке зашить проруб­ленный Зоськой кожушок, а сам >пчане. Наган он затолкал в карман, оттуда Зоське его уже не достать — «вся задумка её пошла прахом». Зоська попы­та­лась поше­ве­литься, прива­литься к стене, Антон запретил, опять пере­вязал её. Она назвала Антона преда­телем. Он возразил: кто его вынудил на это? Он не соби­рался её преда­вать. «Я хотел с тобой жить. Как пола­га­ется, по-людски. А ты преда­теля из меня делаешь». Зоська отве­тила, пусть предает. Не первый, один уже пода­вился трид­цатью среб­ре­ни­ками. Но Антона, каза­лось, не трогали древние аналогии.

Он ругал Зоську за небла­го­дар­ность. Она хотела его убить, а он ей два дня помогал, без него она бы пропала. Антон был отчасти прав, но ведь она не просила его помощи. Теперь Антон наде­ялся ценой её жизни купить свою. Зоська горько поду­мала, что лучше бы ей тихо утонуть на Щаре, чем испы­тать столько пере­жи­ваний и еще пред­сто­ящих мучений.

Антон изредка погля­дывал на Зоську, думая, пусть пропа­дает, если такая дура. Много ли нашлось бы в отряде мужчин, которые ради такой соплячки зтали бы риско­вать головой, спасать её от войны. А вот он решился, ушел из отряда, провел её сквозь осиные поли­цей­ские гнезда, оберегал, согревал. А она? Чем за все это отпла­тила? Ее так и так бы схва­тили немцы и вытрясли бы все нужные им сведения. Так пусть же она послужит ему, спасет теперь его жизнь. Конечно, совесть его мучала, но он поста­рался не прислу­ши­ваться к своим мыслям: «Если прислу­ши­ваться к совести, скоро отки­нешь копыта».

Хозяина все не было, Антон спросил у хозяйки: «Твой куркуль не сбежал?» Та отве­тила, что не сбежит, а приведет коня.

Зоська и не заме­тила, как задре­мала, скор­чив­шись на холодном полу. Она чувство­вала тревогу, не понимая её причины. Во сне перед ней рассти­ла­лось весеннее зеленое поле с белой коло­кольней костела. Она не ощущала себя физи­чески, но знала, что суще­ствует, кто-то добрый должен был вот-вот появиться перед ней. Зоська знала, с ним надо держаться почти­тельно. Кругом были люди, они тоже ждали «его». Вдруг Зоська увидела, что она легко и свободно парит над толпой, потом отяже­лела и стала резко снижаться. Люди бежали за ней, пытаясь схва­тить её длин­ными ухва­ти­стыми руками, она, стараясь увер­нуться, зама­хала руками, посте­пенно превра­тив­ши­мися в черные крылья птицы. И сама Зоська превра­ти­лась в птицу. Но крылья не помогли ей взле­теть, она оказа­лась на земле, в огромном сугробе среди снеж­ного поля. Потом она вроде бы отде­ли­лась от птицы и увидела её со стороны, распла­станной на снегу. Птица умирала, и вместе с ней в безыс­ходной тоске, каза­лось, умирала Зоська.

Но нет, она не умерла, просну­лась с созна­нием, что ситу­ация изме­ни­лась. Антон открыл входную дверь, в которую ввалился хозяин и за ним еще трое воору­женных людей. Сержант приказал одному из пришедших обыс­кать Антона. Голубин испу­ганно оправ­ды­вался, что он свой, «из Суво­ров­ского…». Вошедшие обер­ну­лись на Зоську. Она поняла, что они из Липи­чан­ской бригады. Антон сказал, что она тоже из Суво­ров­ского, а связал её потому, что Зоська хотела пере­ки­нуться к немцам. «Врешь», — содрог­нув­шись, закри­чала девушка. Один из пришедших узнал её, даже назвал имя. Зоська возра­зила, что это Антон хотел предать, хозяин может подтвер­дить. Но хозяин мало что понял в ругани Зоськи с Антоном и не знал, кто говорит правду. Зоську развя­зали. Теперь связали руки Антону, наки­нули полу­шубок и повели с хутора. Зоську тоже взяли с собой. Она отго­ва­ри­ва­лась зада­нием, но её не отпу­стили, а пригро­зили «шлеп­нуть». Ей ничего не оста­ва­лось делать, как-покорно идти по снеж­ному полю: её неожи­данные спаси­тели куда-то торо­пи­лись. Сержант несколько раз прика­зывал: «Салей, шире шаг!» Зоська поняла, что они удаля­ются от Скиделя в сторону Немана, но что она могла сделать, её вели как аресто­ванную, даже не объясняя — куда. На её стороне была правда, и, кажется, появился заступник, вот этот проворный толстячок Паша, который её где-то видел и знал по имени. А между тем совсем рассвело. Антон спросил о поло­жении на фронте. Ему отве­тили, что «Сталин­град дал немцам в зубы, поперли немцев под Сталин­градом». Антон удивился, значит, немцы врали, что взяли Сталин­град. Сержант ответил, что «пода­ви­лись немцы Сталин­градом, на шесть­десят кило­метров их отбро­сили. Фронт прорван, и русские насту­пают». Зоська молчала, её душа лико­вала от этих изве­стий. Сержант приказал оста­но­виться в кустар­нике, отправив Салея в разведку. Сержант и Паша стали есть. Зоську не инте­ре­со­вала еда, она думала, как вырваться из-под опеки этих людей.

Антон был оглушен услы­шанным. Может быть, он должен благо­да­рить Зоську за её спаси­тельное упрям­ство, попы­таться поми­риться с ней. Новый поворот в войне вынуждал Антона пере­смот­реть свои прежние решения, пере­стро­иться в соот­вет­ствии с новыми обсто­я­тель­ствами. Надо было как-то угово­рить партизан развя­зать ему руки. Его могла выру­чить только Зоська. Салей все не возвра­щался. Сержант поднялся из оврага наверх и позвал к себе остальных. На сере­дине склона Антон поскольз­нулся и упал. Подни­маться со связан­ными руками было почти невоз­можно, все же он кое-как выбрался, оставляя на снегу кровавый след. Зоська подошла и отерла кровь с подбо­родка Антона, но сделала это так безучастно, как обре­ме­ни­тельную обязан­ность. Вернулся Салей, доложил, что Серого взяли, через берез­нячок не пройти — там облава. Полем тоже нельзя — из деревни увидят, можно попы­таться пройти вдоль «чугунки», если ползком, через насыпь не увидят. Парти­заны о чем-то начали тихонько сове­щаться, кажется, они хотели расстре­лять Антона, пред­став­ляв­шего для них опре­де­ленную опас­ность. Голу-бин испу­гался, стал объяс­нять, что восемь месяцев воюет против немцев, он свой: они не имеют права устра­и­вать самосуд. Сержант возразил, не тащить же Антона на себе. Голубин сам в состо­янии ползти, только ему следует развя­зать руки. Он обра­тился за помощью к Зоське: «Скажи им: я не враг! Ты же знаешь, я честно воевал и честно воевать буду. Мало ли что между нами случи­лось! При чем же тут они? Скажи, Зося!» Зоська молчала, а Антон униженно просил её засту­питься, ведь его хотят расстре­лять. Зоська промол­вила, что он свой, его не надо убивать. «Я со зла!» Антона развя­зали, но оружия не дали. Зоська опять сделала попытку отпро­ситься в Скидель, но и на этот раз ей отка­зали. Она припуг­нула, что парти­заны срывают её задание. Сержант реши­тельно возразил: «Вы сами сорвали свое задание», — и двинулся вперед. Он шел первым, за ним — Паша, Антон, Зося, замы­ка­ющим был Салей. Сержант приказал ему стре­лять в Антона, если тот попы­та­ется убежать.

Зоська едва подав­ляла в себе раздра­жение: прихо­ди­лось идти неиз­вестно куда, её охва­ты­вала тревога за невы­пол­ненное задание. «Она давно упустила все сроки, нару­шила всякий порядок, напу­тала и все ослож­нила до край­ности. Она раска­и­ва­лась, что засту­пи­лась за Антона, веро­ятно, без него было бы легче, он заслужил, чтобы его расстре­ляли. Но в судьи ему она не годи­лась, она вообще никому не годи­лась в судьи, потому что во многом сама была вино­вата». Она решила не вмеши­ваться в мало­при­ятное дело Голу­бина. Вот придут в отряд и пусть тогда его судят. На это есть люди поумнее и реши­тельнее её.

Между тем группа двига­лась довольно быстро, идти было легко, но лес вскоре кончился. Надо было пробе­жать открытым полем до насыпи «чугунки». Пробежав открытое простран­ство, они залегли у насыпи, потом примерно кило­метр преодо­лели приги­баясь и корот­кими пере­беж­ками. Насыпь стано­ви­лась все ниже и ниже, почти вровень с землей. Дальше пришлось ползти. Зоська быстро промокла, но не ощущала холода, едва поспевая за мель­ка­ю­щими впереди сапо­гами Антона.

Вдруг после­до­вала команда: «Быстро! Вперед!» Зоська стара­лась не отста­вать от Антона и все-таки отста­вала. Ее пере­гнал Пашка. Она ожидала, что сейчас обгонит и Салей, но он упорно держался сзади. Зоська пони­мала, надо ползти быстрее, но не могла.

Слева пока­за­лось несколько саней с седо­ками, едущих напе­ререз «железке» и ползущим. Пока они не видели партизан, но скоро увидят. Зоська замерла, пока не услы­шала окрик Салея: «Бягом! Бягом, ты не видишь?!» Она кину­лась за уходя­щими к сосняку сержантом, Пашкой и Антоном. Теперь самое страшное для нее было отстать от остальных. Послы­ша­лись выстрелы. Она упала, но тут же вско­чила и броси­лась вперед. Потом все опять залегли в канаве. Немцы бежали к лесу, пытаясь отре­зать парти­занам спаси­тельный путь. Сержант скоман­довал: «Вперед!» — и все побе­жали, через неко­торое время опять залегли, отстре­ли­ваясь от насе­давших немцев и поли­цаев. Теперь необ­хо­димо было пере­ско­чить рельсы и бежать к спаси­тельной роще. Зоська почти добе­жала до соснячка, соби­раясь пере­ско­чить канаву, как её голову задела пуля. Зоська не упала, а продол­жала вяло бежать дальше. Сзади кто-то стрелял. Она огля­ну­лась и увидела бегу­щего с винтовкой Антона. Пробежав шагов двадцать, Голубин опять огля­нулся и выстрелил. Зоська ужас­ну­лась: их наго­няли полицаи. Сержант с Пашей куда-то исчезли; Антон пере­гнал Зоську и скрылся в сосняке. Она устре­ми­лась туда же. Теперь Зоська наде­я­лась на Антона. Полицаи, кажется, отстали. Она брела по следам Голу­бина, чтобы он её пере­вязал. Сама она сделать этого не могла. Вскоре он окликнул Зоську.

Антон подо­ждал Зоську — а что ему оста­ва­лось делать, не бежать же вдогонку за этим бала­мутом — сержантом. Теперь Антону никто не был нужен. Он добыл винтовку убитого Салея, но, увидев вышедшую на опушку раненую Зоську, сжалился над ней. Сзади послы­ша­лись голоса пресле­до­ва­телей. Антон увлек Зоську дальше. Они добе­жали до окраины рощи. Бинта у Антона не было, он оторвал полоску от своей нательной рубахи и пере­вязал рану Зоськи, испы­тывая «чувство жалости и почти непре­одо­лимой брезг­ли­вости». Полицаи наконец-то отстали. Антон помог Зоське встать, с корот­кими оста­нов­ками они перешли поле и углу­би­лись в следу­ющую рощу. Зоське было тяжело, но она упорно шла вперед. Антон давно не узнавал мест­ности, идя наугад. Впереди в поле маячило одинокое дерево, очер­та­ниями напо­ми­на­ющее стожок… Сквозь снегопад впереди зама­я­чила деревня. Подойдя к дереву, Антон оста­но­вился. Это была груша-дичка, роскошно раски­нувшая крону почти до земли. Тут же были нава­лены камни, собранные с поля. За ними можно было укрыться от ветра. «»Вон деревня, видишь?«- кивнул он Зоське, когда она прита­щи­лась к дереву». Зоська отве­тила, что это Княже­водцы, здесь она была летом у подруги. Антон обра­до­вался, будет где спря­таться. Пока же следо­вало пере­ждать до темноты. Он вывернул огромный камень, и Зоська села. Антон спросил, что они будут делать дальше, но она промол­чала.

Голубин сердился на себя, что пото­ро­пился, выжди он еще два дня, узнал бы о победе под Сталин­градом. Он опять подумал, может быть, Зоська спасла его от опро­мет­чи­вого шага, спросил девушку, где живет её подруга? Если с этого конца, можно попы­таться пройти сейчас, не дожи­даясь вечера. Зоська поин­те­ре­со­ва­лась, разве он не в Скидель соби­ра­ется? Антон ответил, что ему надо возвра­щаться в отряд. Зоська удиви­лась пере­мене планов Антона. Он объяснил, что в связи с победой под Сталин­градом ход войны меня­ется. Антон возвра­ща­ется к привычной для него жизни. Вот только надо поми­риться с Зоськой. Он просил её не сердиться. Пообещал, что они еще поладят. Но Зоська кате­го­ри­чески отве­тила: «Нет уж, мы не поладим». Антон попросил Зоську напи­сать коман­диру, как он помогал ей, прикрыл группу, пере­хо­дящую железку. Зоська удиви­лась, зачем писать, разве он её хоронит? Она еще наде­ется вернуться в отряд. Антон возразил, что, пока она вернется, его могут…

Стало темнеть. Он помог Зоське подняться, направ­ляясь к деревне. Но она его оста­но­вила: она пойдет одна. А он пусть отправ­ля­ется за Неман. Антон зло спросил: «Не дове­ряешь?» — «Не доверяю». Антон был обижен. Он ей помогал в пути, спас на «железке», не бросил раненую, а она так враж- дебно настроена к нему. Придя в отряд, она все там выложит про его разго­воры, и ему несдоб­ро­вать. Антон попросил Зоську не расска­зы­вать, что он хотел с нею в Скидель. Но она возра­зила: «А что я заместо скажу? Что проспала с тобой ночью в оборе, что не дошла до Скиделя, потому что зано­че­вала на хуторе? Что прова­лила это задание, дове­рясь тебе? Что круглая дура, идиотка и преступ­ница, которую только под суд?» Да, перспек­тива откры­ва­лась перед Антоном, надо сказать, неза­видная. Он обиделся, она хочет выго­ро­дить себя, потопив его. Зоська возра­зила, её погу­била собственная доброта. Антон сказал, что он же не враг. Зоська уверена, бывают свои хуже врагов. Антон от этих слов затрясся в гневе. Он помнил соде­янное им добро, за которое она стара­лась отпла­тить злом. Он обругал её. Зоська с трудом подня­лась и пошла к деревне. Он с нена­ви­стью смотрел ей вслед. Закинув ружье за спину, собрался шагать за Неман. Отныне пути их расхо­ди­лись. «Он прошел десяток шагов от груши и в расте­рян­ности оста­но­вился, пора­женный новой мыслью: а вдруг ей повезет? Она разыщет в деревне знакомую и расскажет обо всем проис­шедшем. Рано или поздно об этом станет известно в отряде…» Нет. Он этого не может допу­стить. Антон окликнул Зоську, но она не оста­но­ви­лась. Он вскинул винтовку, прице­лился и плавно спустил курок. Зоська упала и темным пятном лежала на снегу. Он пере­за­рядил винтовку, но второго выстрела, наверное, не требо­ва­лось. К тому же последний патрон мог еще приго­диться. Антон решил, что так будет лучше.

Зоське было очень плохо, болело в боку и трудно дышать. Она не могла понять, что с ней случи­лось, лишь ощутила, что умирает, и вся встре­пе­ну­лась в испуге.

Главное было сделано, она поняла грозящую ей опас­ность и набра­лась реши­мости проти­во­стоять ей. Она очень боялась смерти и хотела жить. Зоська поняла, что лежит на снегу и умирает, её засы­пает снег и скоро всю засыплет, поэтому она двинула одновре­менно руками и ногами и поте­ряла сознание. При следу­ющем проблеске сознания Зоська вспом­нила, что шла в деревню, а Антон выстрелил вслед. Она не хотела плакать, но слезы сами лились из глаз. Она собрала остатки сил и медленно поползла вперед. Ползла долго, каза­лось, целую вечность, теряла сознание и вновь прихо­дила в себя. Ее сильно мучала боль в боку. Зоська стре­ми­лась доползти, чтобы расска­зать людям об этом пере­вер­тыше — Антоне Голу­бине. Иначе он вернется в отряд, вотрется в доверие и снова предаст в удобный для него момент. «Предать, обма­нуть, надру­гаться ему ничего не стоит, потому что для него не суще­ствует моральных запретов, он всегда будет таким, каким его повернут обсто­я­тель­ства. А обсто­я­тель­ства на войне — вещь измен­чивая, такой же скользко-измен­чивый по отно­шению к людям будет Голубин». Зоська не была уверена, что хватит сил добраться до людей, но только они могли помочь ей. Было бы ужасно по отно­шению к себе, матери, к това­рищам, пославшим её из леса, пойти и не вернуться, как не вернулся с задания их прежний командир Кузнецов, не верну­лась группа Суровца, не вернется убитый на «железке» Салей, да и мало ли еще кто. Нет, она должна собрать все силы, не поддаться смерти и вернуться к своим. Зоська испу­га­лась, вдруг вернется Антон, чтобы добить её. Почему он не прикончил её сразу, или посчитал убитой? Или торо­пился уйти? Она наконец добра­лась до ограды, пытаясь её преодо­леть, выло­мала жердь и стала ею стучать, где-то залаяла собака. Зоська обра­до­ва­лась, её могут услы­шать, и поте­ряла сознание.

Навсегда расстав­шись с Зоськой, Антон почув­ствовал облег­чение, словно свалил с плеч огромную заботу. Теперь не было свиде­телей его слабости, он опять чист, честен, безгрешен в отно­шении к Родине, людям и своим това­рищам. Убив Зоську, он не чувствовал угры­зений совести: сама вино­вата, погибла через свой дурацкий характер. Антон шел по лесу, едва проди­раясь сквозь колючий сушняк. Эту глухо­мань следо­вало обойти, он повернул назад, но всюду натал­ки­вался на непро­хо­димые заросли, потом едва продрался на опушку. Идя по полю, Антон придумал, как объяснит свою трех­дневную отлучку: ходил в деревни, пытался разжиться обувкой: сапоги совсем разва­ли­лись. Он не раз преду­пре­ждал коман­дира взвода, но тот не реаги­ровал. А какой из него партизан зимой без обувки? Не доложил же началь­ству, потому что его бы не отпу­стили. «Авось не расстре­ляют».

Оста­но­вив­шись отды­шаться, Антон увидел, что он уже проходил здесь с Зоськой, впереди видне­лась знакомая груша. Если идти скорым шагом, дорога займет минут двадцать. Он не понимал, зачем ему надо было идти туда, стало почти необ­хо­димо еще раз побы­вать на том месте, взгля­нуть на мертвое тело Зоськи и с облег­ченной душой двинуться за Неман. Антон обежал все поле, но девушки не было. Он наткнулся на едва заметный след, она уползла. Он понял, что не убил, а только ранил Зоську, рассер­дился на себя за то, что пожалел патрон и погубил свою жизнь. Куда же ему идти? Путь в отряд ему заказан. За трид­цать лет жизни Антон не привык призна­вать себя вино­ватым, всегда готов был обви­нить других. В данном случае поперек его жизни роковым образом встала парти­зан­ская развед­чица Зося Нарейко — винов­ница всех его бед.

Почти маши­нально Антон брел на тот поль­ский хутор, где так неудачно провел последнюю ночь с Зоськой. Он учтет свой опыт и не выпу­стит никого с хутора, пока сам не уйдет. Он ослаб и чувствовал, что засы­пает на ходу, кроме этого еще и сбился с пути. Потом огля­делся и понял, что нахо­дится близ оборы, где нака­нуне пере­но­чевал с Зоськой. Вокруг не было видно чело­ве­че­ских следов, он вошел в темноту и прилег на солому: хорошо бы хоть немного подре­мать, двадцати минут ему бы хватило, чтобы снять отупение.

Антон подумал, как все изме­ни­лось за двое суток. Еще недавно была рядом Зоська, с ней он связывал свои, пусть призрачные, но надежды на будущее. Потом они разо­шлись врагами. «Жить на этой земле вместе с Зоськой сдела­лось невоз­можным». Он никак не мог понять, почему попал в зави­си­мость от этой соплячки? Разве она сильнее, умнее или более приспо­соб­лена к этой войне? Ведь после своего ранения она уже дышала на ладан, одной ногой стояла в могиле, и он лишь тихонько толкнул её. И тем не менее она выжила, где-то укры­лась, и по-преж­нему власть над его судьбой нахо­дится в её руках. Потом он задремал, каза­лось, на пять минут. Его разбу­дила беззлобная ругань и пону­кание лошади. Антон выскочил из кубовой и в проеме ворот увидел сани, направ­ля­ю­щиеся в Скидель. В них на коленях стоял мужик, понукая рыжую, с облез­лыми боками лошадь.

Антон окликнул мужика и, подо­звав к себе, спросил хлеба. Мужик отри­ца­тельно мотнул головой. Он едет в Скидель за доктором, сам из Княже-водцев, где нет ни поли­цаев, ни партизан. Антон поин­те­ре­со­вался, для кого мужик повезет доктора? «Для дочки Але…» — ответил тот. Антон, не давая старику опом­ниться, спросил: не для Зоськи ли Нарейко из Скиделя? Мужик был так напуган, что не мог ничего отве­тить. Антон понял, что судьба дает ему еще один шанс. Он закричал, чтобы мужик срочно вез его в Скидель. Главное дело сейчас для Антона — успеть.

Зоська полно­стью поло­жи­лась на людей, пришедших ей на помощь. Ее пере­вя­зали, спро­сили, кто её ранил, но не было сил отве­тить. Ей дали молока. Зоська в бреду пред­став­ляла себя маленькой, она болела, мать так же ухажи­вала за ней, поила молоком. Зоська не может умереть, ведь она не оставит свою маму одну. Мама — главная радость её жизни, так же как и она для мамы. Люди гово­рили, что лицом и харак­тером Зоська вся в мать. Потом девушка услы­шала разговор и слово «доктор», опять нака­ти­лись воспо­ми­нания детства: празд­ничный стол, она живет в ощущении скорой радости.

Очнув­шись, Зоська видит над собой небо и пони­мает, что её везут на санях. Тот же голос, что пред­лагал молока, успо­ка­и­вает Зоську: «Ничего, девчатка, все будет хорошо. Пере­прячем тебя в хорошее место, как-нибудь очуняешь. Молодая еще, жить будешь, деток наро­дишь. Не век же этой проклятой войне продол­жаться», — как свежий родничок в летний полдень, обна­де­жи­вающе звучит рядом, и Зоська благостно успо­ка­и­ва­ется под теплым кожушком. Авось, в самом деле правда: страшное позади, и она как-нибудь выка­раб­ка­ется из своей беды.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 5.13 ms