Его батальон

Краткое содержание рассказа
Читается за 62 минут(ы)

Траншея неглу­бокая, сухая и пыльная — наспех отрытая за ночь в только что отта­явшем от зимних морозов, но уже хорошо просохшем пригорке. Чтоб не высо­вы­ваться, Волошин стоял согнув­шись, при его высоком росте это было утоми­тельно. Меняя позу, он свалил с бруст­вера комок земли, больно ударивший сидя­щего рядом Джима, послы­шался обиженный собачий визг.

Комбат внима­тельно рассмат­ривал склоны высоты. Немцы обустра­и­ва­лись на ней полным ходом. Волошин с сожа­ле­нием подумал, что нака­нуне допу­стили ошибку, не атаковав с ходу эту высоту. Тогда еще были неко­торые шансы захва­тить её, но подвела артил­лерия — не было снарядов. Командир полка, каза­лось, не замечал эту высоту. И все-таки её следо­вало взять, но потре­пан­ному в боях бата­льону эта задача не под силу. Заняв высоту, немцы, не обращая внимания на пуле­метный обстрел, капи­тально закреп­ля­лись: под вечер подвезли бревна и обору­до­вали блин­дажи и окопы. Волошин подумал, что ночью, чего доброго, еще и зами­ни­руют склоны.

Быстро потем­нело и похо­ло­дало. Комбат оставил наблю­да­телем Прыгу-нова, а сам спустился в землянку с привет­ливо потрес­ки­ва­ющей печью. Волошин потя­нулся к огню, испытав необык­но­венное блажен­ство. Немо­лодой и медли­тельный теле­фо­нист Черно­ру­ченко, защемив между плечом и ухом теле­фонную трубку, затал­кивал в печку хворост и улыбался. Комбат посмотрел на сидящих в землянке — у всех был заго­вор­щи­че­ский вид. Капитан поин­те­ре­со­вался, по какому поводу подчи­ненные весе­лятся? Орди­нарец Гутман объяснил, что из штаба сооб­щили о награж­дении комбата орденом. Волошин ничем не обна­ружил радость, подумал, почему награж­дают только его? Гутман приго­товил «обмы­вочку», но комбат приказал спря­тать, а лучше дать сухие портянки. Орди­нарец мигом достал капи­тану запасные портянки и пришил пуго­вицу на шинель коман­дира. Волошин с насла­жде­нием вытянул затекшие ноги. Маркин доложил: в бата­льон прибудет попол­нение, за которым надо послать пред­ста­ви­теля в 22.00. Волошин поин­те­ре­со­вался, не спра­ши­вали ли из полка про высоту шесть­десят пять? Лейте­нант спросил, хорошо ли немцы её укреп­ляют? Волошин опаса­ется, что поступит запоз­далый приказ брать высоту, на которой уже успели укре­питься немцы. Но чем дальше, тем они все лучше укре­пятся, и высоту будет брать сложнее.

Перед докладом коман­диру Волошин заметно нерв­ничал, это всегда закан­чи­ва­лось пере­бранкой, комбат всячески оття­гивал время доклада.

Капитан спросил Маркина об окру­жении, тот вспомнил, как трудно выхо­дили из окру­жения, соеди­ни­лись наконец с частью, тоже оказав­шейся во враже­ском тылу, только через месяц удалось выбраться к своим. Маркин жало­вался на свою несчастную судьбу: столько пришлось пере­жить — врагу не поже­лает, а ни до чего не дослу­жился, орденов не зара­ботал. Волошин успо­коил: «Напрасно вы так считаете. До Берлина еще длинный путь» — и приго­то­вился к докладу.

Но пого­во­рить с началь­ством не удалось. Начался мино­метный обстрел. Мины летели поверх голов в ближний тыл под лесом. Волошин послал Гутмана разуз­нать причину «беспо­кой­ства немцев». Маркин решил, что это «артил­ле­ристы-разини» засве­ти­лись как обычно. Черно­ру­ченко позвал комбата к теле­фону, его вызы­вали из штаба. Майор недо­вольно спра­шивал Воло­шина о причине подняв­ше­гося пере­по­лоха. Комбат доложил, что немцы продол­жают укреп­ляться на высоте, майор зло спросил, почему бата­льон не препят­ствует укреп­лению немцев? Но Воло­шину нечем «препят­ство­вать»: артил­ле­ристы молчат из-за отсут­ствия снарядов, пуле­метный же огонь укре­пив­шимся немцам не страшен. Гунько зло спросил, кто в распо­ло­жении бата­льона «дразнит немцев»? Воло­шина рассер­дила придир­чи­вость коман­дира, и он попросил майора обра­щаться, как поло­жено, на «вы». В ответ Гунько «вспомнил», что Волошин получил «Красное Знамя». Комбату непри­ятно такое запоз­далое напо­ми­нание началь­ника о награде. Неожи­данно рыкнул Джим. Снаружи послы­ша­лись незна­комые голоса. Джим рванулся вперед, но комбат успел схва­тить его за холку. Вошедший невольно удивился: «Что за псарня?» Он держал руку у головы, а когда убрал, на ладони пока­за­лась кровь. Это был генерал, командир дивизии. Волошин начал доклад, но генерал недо­вольно помор­щился: «Зачем так громко?» Сопро­вож­да­ющий гене­рала приказал вызвать санин­струк­тора, Гутман побежал выпол­нять приказ. Генерал поин­те­ре­со­вался собакой, спросил Воло­шина, сколько времени он коман­дует бата­льоном? «Семь месяцев», — ответил капитан.

Дальше развер­нули карту и стали выяс­нять обста­новку. Зашел разговор о высоте шесть­десят пять. Генерал удивился, что она еще не взята. Комбат объяснил, что не получил на это приказ. Генерал вызвал майора Гунько. Волошин почув­ствовал, что назре­вает скандал. Появи­лась санин­структор Вере­тен­ни­кова, но не торо­пи­лась оказы­вать помощь гене­ралу, а обра­ти­лась к нему по личному вопросу, просясь остаться в бата­льоне. Генерал расте­рялся, комбат ответил, что таков приказ по полку. Генерал подтвердил, что этот вопрос он решить не может. Вере­тен­ни­ковой ничего не оста­ва­лось, как заняться раной. Она остригла висок гене­рала, ловко забин­то­вала голову и хотела пропу­стить бинт под челюсть, но это не понра­ви­лось гене­ралу. Санин­структор отго­ва­ри­ва­лась, что так поло­жено, раненый не согла­шался. Тогда она с треском оторвала бинт и, бросив на ходу. «Так пере­вя­зы­вайте сами!» — молние­носно скры­лась в траншее. От такого непо­чти­тель­ного обра­щения генерал опешил. Волошин кинулся дого­нять санин­струк­тора, но её и след простыл. Гутман подтвердил, что она не вернется. Генерал был взбешен отсут­ствием дисци­плины в бата­льоне Воло­шина. Комбат рассер­дился: Самохин не выполнил полу­ченный приказ, не отправил Вере­тенни-кову в тыл, хотя распо­ря­жение было дано еще вчера.

Комбат ждал разноса, но он был бессилен перед воен­ными девча­тами. Их пове­дение не подда­ва­лось логике. Генерал до поры до времени сдер­живал гнев. Появив­ше­гося майора Гунько генерал отругал за шпоры: излишнюю заботу о внешнем виде. Генерал наки­нулся на майора, обвиняя его во всех грехах: за отсут­ствие дисци­плины, плохой выбор позиции (засели в болоте, а немцам позво­лили занять господ­ству­ющую высоту). Оттого все подъ­езды к бата­льону контро­ли­ру­ются немцами, они откры­вают огонь и уничто­жают все, что им мешает. Комбат понял, неиз­бежно поступит приказ брать высоту, а в бата­льоне всего семь­десят шесть человек. На вопрос гене­рала о попол­нении, Гунько ответил, что полу­чено, но в бата­льон люди еще не отправ­лены. Волошин уточнил: ему нужны и коман­диры, в бата­льоне всего один штатный командир роты. Нет комис­сара. Волошин спросил, стоит ли ему гото­виться к атаке? Командир дивизии ответил, что они разбе­рутся, и комбат получит офици­альный приказ. Волошин взглянул на часы, было почти 22.00 — некогда ждать приказов, надо начи­нать подго­товку. Генерал рассер­дился, раньше надо было беспо­ко­иться, а теперь за отсут­ствие в бата­льоне дисци­плины и «за штучки санин­струк­тора» он объяв­ляет комбату выговор по полку, собаку он тоже заби­рает, «вам она ни к чему — коман­дуйте бата­льоном». Сопро­вож­да­ющий гене­рала попы­тался взять пса, но Джим угро­жающе зарычал. Генерал приказал выде­лить сопро­вож­да­ю­щего, который бы смог сладить с Джимом. Волошин поручил орди­нарцу отвести собаку в штаб. Гутман попы­тался возра­жать, но Волошин пресек все разго­воры.

По пути в роты Волошин чуть не упал, споткнув­шись о рога­тину. Он думал о пред­сто­ящей атаке, которая навер­няка прова­лится из-за отсут­ствия доста­точ­ного коли­че­ства бойцов, артил­ле­рий­ских снарядов. Вскоре его окликнул часовой, объяснил обста­новку: от немцев не слышно ни звука, «умеют черти маски­ро­ваться». Часовой спросил комбата, где Джим? Пришлось сказать, что пса больше нет. Про себя подумал, что собаке при штабе будет лучше, безопаснее, чем на пере­довой.

Воло­шина опять оклик­нули. Он пере­го­ворил со знакомым пуле­мет­чиком Дени­щиком. Тот указал место нахож­дения ротного Само­хина. Войдя в тесный блиндаж, комбат увидел ужина­ющих бойцов. В углу укла­ды­вала вещмешок Вере­тен­ни­кова, она толк­нула в бок лейте­нанта Само­хина, указывая на вошед­шего коман­дира бата­льона. Лейте­нант пригласил Воло­шина отужи­нать, но капитан отка­зался, узнал о коли­че­стве бойцов в седьмой роте. Их оста­лось двадцать четыре. Приказал выде­лить двух надежных бойцов и отпра­вить в разведку на «Большую» высоту выяс­нить, выста­вили ли немцы минные поля. Когда из блин­дажа вышли бойцы, комбат спросил Само­хина, долго ли еще ждать, когда с фронта будет отправ­лена Вере­тен­ни­кова. Лейте­нант обещал на рассвете. Но Вера возра­зила, никуда она не уйдет. Шла с бата­льоном в самый тяжелый период наступ­ления, теперь тоже оста­нется. Волошин отрезал, что роддома в бата­льоне нет. Вере­тен­ни­кова яростно возра­жала: «никуда от Вадьки не отпра­вится», он без нее погибнет, суется везде безоглядно. Она ни за что не уйдет нака­нуне атаки. Спор прекра­тили пришедшие бойцы Дрозд и Кабаков, им пред­стояло идти в разведку на высоту. Волошин приказал взять бумагу (газету или листы из книги), ножами проты­кать землю и поме­чать лист­ками бумаги найденные мины. Комбат рассчи­ты­вает, что бойцы смогут вернуться с задания через два часа.

Неожи­данно Кабаков отка­зался, он кашляет и может выдать себя. Волошин, сдер­живая раздра­жение, заменил труса Нагорным. Капитан позже спросил Каба­кова, боится ли тот? Боец откро­венно признался, что боится. Самохин возмущен, что Кабаков прячется за спины това­рищей, и хочет с ним разо­браться, но комбат не разре­шает, отправ­ляет бойца «на место». Самохин все «кипя­тится», комбат же молчит.

Первым на вызов Воло­шина прибежал лейте­нант Ярощук, командир придан­ного бата­льону взвода круп­но­ка­ли­берных пуле­метов ДШК, ему было под пять­десят, совсем не команд­ного вида. Он стал жало­ваться на мороз, потом понял: его разго­вор­чи­вость неуместна. Следом явился командир восьмой роты лейте­нант Муратов, но зато пришлось долго ждать коман­дира девятой роты Кизе­вича. Волошин наме­ре­вался повторно послать за ним, как тот ввалился, доложив небрежно о своем прибытии. Каждый ротный докла­дывал о личном составе и наличии боепри­пасов. Меньше всего бойцов, восем­на­дцать, и боепри­пасов у Мура­това, но его рота всегда шла в центре и ей доста­ва­лось больше остальных. У Кизе­вича больше всех бойцов -г-трид­цать три и доста­точно боепри­пасов. Ярощук доложил, что у него два расчета, два пуле­мета, одна повозка и две лошади. Патронов тоже хватает. Комбат объявил о пред­сто­ящей атаке на высоту, следо­вало подго­то­виться заранее. Кизевич «помечтал», что если два диви­зиона пора­бо­тают — высоту возьмут. Комбату не понра­ви­лось настро­ение взвод­ного, он сказал забыть о диви­зи­онах: хорошо, если на батарею Иванова подвезут снаряды, а на большее пусть и не рассчи­ты­вают. Волошин приказал Кизе­вичу поде­литься оружием и боепри­па­сами с Мура­товым. Возра­жения ротных не взял в расчет. Было без четверти один­на­дцать — следо­вало торо­питься.

На выходе из траншеи комбат столк­нулся с Гутманом, доло­жившим о прибытии попол­нения в коли­че­стве девя­носта двух человек. Уходя к себе, комбат преду­предил Само­хина, как только возвра­тятся развед­чики, сразу доло­жить на КП бата­льона. Идя за коман­диром, Гутман расска­зывал, что в штабе «куме­кают» о высоте, о взаи­мо­дей­ствии бата­льона с бата­реей, и никому невдомек, что бата­льон этот — одна рота. Волошин сдер­жанно спросил орди­нарца, что же он не доложил там? Гутман отозвался, что не его это дело, хотя «не с того конца в штабе начи­нают: надо перво-наперво взять совхоз, а не растя­ги­вать бата­льон на четыре кило­метра». Со спря­танной иронией Волошин посо­ве­товал орди­нарцу: «Тебе бы полком или диви­зией коман­до­вать». Гутман ничуть не смутился, ответил, что спра­вился бы, хотя академий не кончал, а голова на плечах имеется. Насчет головы Волошин согла­сился, но «не всегда она решает». Орди­нарец рассказал, что привязал Джима ремнем. Он сидит, на пять метров никого не подпус­кает. «Еще напла­чутся с ним». Волошин возразил: «С ним что плакать? Как бы мы без него не запла­кали».

Около траншеи стояли вновь прибывшие. Маркин, запи­сывая попол­нение, сообщил, что атака назна­чена на шесть трид­цать. Волошин поин­те­ре­со­вался: «Попол­нение прибыло с боепри­па­сами?» Маркин зага­дочно ответил, что прибывшие с боепри­па­сами и оружием, а что толку — они почти не пони­мают по-русски. Волошин озабо­ченно посмотрел на прибывших: стано­ви­лось не по себе от одного вида — необ­мятые в носке шинели, обвислые подсумки, озябшие руки в трех­палых больших рука­вицах, которые неумело держали обшар­панные ложа винтовок, сгорб­ленные от тощих вещмешков фигуры. Капитан подумал, что «выпе­сто­ванный его забо­тами, сколо­ченный за долгие недели форми­ровки его бата­льон, наверное, на том и кончится». Он старался беречь личный состав, но роты все-таки таяли, росло число новичков, все меньше оста­ва­лось зака­ленных вете­ранов, и с ними по крупицам убывала его боевая сила и его коман­дир­ская уверен­ность. Это почти пугало. Построив попол­нение, комбат узнал, если ли пере­водчик? Потом приказал выйти из строя больным, необу­ченным и кто боится. При первых двух командах из строя вышли по пять-шесть человек. При последнем вопросе строй стоял непо­движно, наверное, все бояз­ливцы уже исполь­зо­вали свою возмож­ность. Вышедших из строя комбат отправил с Гутманом в штаб, а с остав­ши­мися решил воевать. Хоте­лось наде­яться, что все обой­дется. Уже пережив первый бой, новички неузна­ваемо изме­нятся. Вопросов у вновь прибывших к комбату не было. Распре­делив людей по ротам, Волошин увидел Маркина. Лейте­нант недо­волен, что комбат отправил больше десяти бойцов в тыл. Капитан возразил, что в бою ему нужны солдаты, а не мишени. Остав­шихся новичков, веро­ятно, придется подни­мать в атаку пинками, через неделю они сами начнут подни­маться по приказу, а через месяц уже «награж­дать будем». Лейте­нант мрачно заметил: «Если будет кого».

Не успел Волошин заду­маться о пред­сто­ящей атаке, как его опять вызвал к теле­фону Гунько, отругав за отправ­ленных в штаб новичков. Но комбат возразил, что ему не нужны бойцы, наде­ю­щиеся на санчасть. Майор пригрозил, что больше не даст ни одного солдата в бата­льон Воло­шина. Капитан согла­сился рассчи­ты­вать на свои силы. Затем трубку взял комиссар, объясняя, что с бойцами надо провести полит­бе­седу. Волошин отка­зался: солдатам лучше отдох­нуть перед пред­сто­ящей атакой. Комиссар все же решил отпра­вить к Воло­шину лейте­нанта Круг­лова, он знает свое дело — бывший комсорг. Комбат успо­ко­ился — с Круг­ловым можно дого­во­риться, недавно он воевал в бата­льоне Воло­шина. Капитан отправил своего заме­сти­теля Маркина в девятую роту орга­ни­зо­вать разведку «Малой» высоты за болотом. Оста­ваться одному на КП было невы­но­симо, и комбат пошел в роты, по пути опять пого­ворил с часовым Прыгу­новым, кото­рому оста­ва­лось до смены полчаса.

Волошин шел по косо­гору к болоту, тревожно вслу­ши­ваясь в тишину. Он боялся «случайной смерти вдали от своих, без свиде­телей». В этой ситу­ации страшна не сама смерть, а как к ней отне­сутся люди. Найдутся и такие, которые скажут: «пере­бежал к немцам». Так уже было после исчез­но­вения осенью коман­дира полка Була­нова и началь­ника штаба Алексю-ка. Они уехали верхами с КП второго бата­льона в третий и бесследно исчезли, но скорее всего они попали в руки немецких развед­чиков. Комбат вспомнил об этом случае сейчас. Когда был рядом Джим, с его соба­чьим чутьем и безза­ветной предан­но­стью, всякие случай­ности отпа­дали.

Этот пес попал к нему полгода назад, когда Волошин с остат­ками армии выходил из окру­жения под Сели­жа­ровом. Прорыв затя­ги­вался, немцы все крошили мино­метным огнем, заго­ре­лись сосны, и от них шел едкий дым. Волошин был ранен осколком в голову. Кое-как пере­вя­зав­шись, он ждал команды «вперед», но её все не было. Изму­ченный жаждой, он пошел искать воду и набрел на ручей, около кото­рого и увидел пса. Свернув набок тощий зад и широко расставив передние лапы, Джим сидел перед ручьем и со стра­даль­че­ским ожида­нием в глазах смотрел на чело­века. Попив воду, Волошин спокойно подошел к псу, он не откло­нился от руки чело­века. Волошин понял, что задняя лапа пса пере­бита осколком. Волошин остат­ками бинта пере­вязал перелом, выломав прутики, наложил их вместо шин на лапу и опять забин­товал. Пес с обре­тенной надеждой побрел за чело­веком. До вечера он не отставал от капи­тана. Во время прорыва пес не отстал. Волошин пере­вязал ему лапу в санчасти, где пере­вя­зали и самого капи­тана. Вместе поели у первой полевой кухни, и Волошин забрал пса на пункт сбора в форми­ровку. Лапа Джима удиви­тельно скоро срос­лась, он ни на шаг не отходил от своего спаси­теля; изредка возни­кали ослож­нения с началь­ством, но все обхо­ди­лось вплоть до сего­дняшней ночи. Вначале Волошин не особенно огор­чился потерей Джима, теперь же време­нами доходил до отча­яния, Джим стал для него дорогим суще­ством. Для гене­рала же — капризом, не больше.-

В восьмой роте выяс­ни­лось, что развед­чики посланы, значит, Маркин начал действо­вать, он довольно испол­ни­тельный работник, но действу­ющий только в пределах приказа. Война уже успела изло­мать его. Волошин из опыта знал, что «люди есть люди и требо­вать от кого-либо не по его силам по меньшей мере нелепо». Вскоре подошел Маркин и доложил, что посланы трое, вскоре придут. Комбат распо­ря­дился, чтобы доло­жили в седьмую роту, как только вернутся развед­чики, Самохин доложит.

Волошин внима­тельно вслу­ши­вался в тишину, но с «Большой» и «Малой» высот не доле­тало ни звука, лишь на болоте посви­стывал в кустах ветер. Капитан пошел к Кизе­вичу, по пути разго­ва­ривая с Мура­товым, коман­диром восьмой роты. На вопрос комбата о настро­ении Муратов ответил, что у него непри­ятное пред­чув­ствие, часы встали. Волошин сказал, что часы барахло. Муратов подтвердил — немецкие. Он рассказал, что часы доста­лись от Рубцова, пере­дав­шего их коман­диру перед артпод­го­товкой. Теперь вот часы встали, как бы отметив поло­женный срок ротному. Комбат успо­коил, что это простое совпа­дение.

Подо­шедший Кизевич доложил, что ново­при­бывшие отрыли себе по окоп­чику на двоих и теперь отды­хают. Ротный был в благо­душном настро­ении. Комбат почув­ствовал: Кизевич выпил, и отругал его. Рядом стоял молча­ливый Муратов. Волошин распо­ря­дился, один пулемет ДШК пере­дать седьмой, а другой — девятой роте.

Комбат исходил вдоль и поперек весь косогор, и напрасно: пуле­метный взвод Ярощука словно сквозь землю прова­лился. Но зато он забрел к артил­ле­ри­стам. Капитан Иванов напоил Воло­шина кофе. Они были знакомы с дово­ен­ного времени. Иванов, устро­ив­шись на лежанке, читал стихи Есенина. Волошин выпросил книгу почи­тать. Иванов отдал, но с усло­вием, что комбат вернет книгу, а «то тут у меня очередь». Артил­ле­рист сообщил, что больше сорока снарядов не дадут, а он не сможет все отстре­лять, обяза­тельно должен оста­вить. Волошин без зависти заметил, что артил­ле­ристы хорошо устрои- лись. Иванов возразил, что у комбата зато Джим. Капитан ответил, что Джима забрал генерал. Иванов выпалил: «Э, сам виноват! Чудак! Разве можно такого пса гене­ралам пока­зы­вать? Просил, мне не отдал. Ну вот…»

Комбат спросил Иванова, пристре­ляны ли у него окопы немцев? Тот утвер­ди­тельно кивнул. Волошин хотел бы задер­жать артпод­го­товку, чтобы в тишине и темноте бата­льон мог подо­браться как можно ближе к немецким окопам.

Иванов рад бы, да ему не позволят. «С дорогой бы душой. Но ведь началь­ство потре­бует», им лишь бы грохоту побольше. Прия­тели посу­да­чили о мастер­стве немецких пуле­мет­чиков и снай­перов. «А у пас черт-те знает чего только нет в программах». Учат стро­евой, будто на фронте каждый день парады. А нужна стрел­ковая подго­товка и главное — боепри­пасы. Пого­ворив с Ивановым, Волошин ушел в роты.

Опять комбат не нашел Ярощука. Муратов доложил, что верну­лись трое развед­чиков, доло­живших: на «Малой» высоте свои. Развед­чики не вошли в контакт с бойцами на высоте, лишь слышали разговор на русском языке. Воло­шину не понра­ви­лась такая прибли­зи­тельная разведка. Бойцы утвер­ждали, подойти ближе невоз­можно, глубокая вода, льда нет. Комбат поин­те­ре­со­вался: «А те как же прошли?» Развед­чики отве­тили: «А кто их знает. Может, где и есть проход. А ночью как найдешь?» Волошин приказал уста­но­вить связь с нахо­дя­щи­мися на высоте. Простив­шись с молча­ливым Мура­товым, комбат ушел в роту Само­хина узнать, не верну­лись ли развед­чики с «Большой» высоты. Волошин решил вернуться на свой КП. Он приказал: «Придут развед­чики — сразу ко мне». На КП Волошин доложил Гунько о подго­товке к атаке, только у Иванова «огур­чиков кот наплакал». Майор заверил, поддержка будет, пусть комбат не беспо­ко­ится, не его забота. «Я атакую, а не кто другой. Потому и забо­чусь», — ответил Волошин. Майор уточнил, все ли готово к атаке? Комбат ответил, еще не верну­лись развед­чики с «Малой» высоты. Майор удивился, зачем Воло­шину та высота, по его сведе­ниям, она свободна, но он поль­зо­вался уста­рев­шими данными. Волошин попросил пере­нести час «сабантуя» — атаки на час раньше, чтобы в сумерках подойти к против­нику. Майор отка­зался. Уже все согла­со­вано со штабом, это не в его власти. Комбат повоз­му­щался, что атака назна­чена на 6.30, только наступит рассвет, люди, гото­вясь к атаке, не успеют ни отдох­нуть за ночь, ни поесть нормально. Но началь­ству нужно попасть в полу­денную сводку, поэтому они торопят подчи­ненных. Комбат не мог сдер­жать раздра­жения, хотя минуту спустя пожалел, что при подчи­ненных обсуждал приказы. Он сказал Маркину отды­хать до 4.00, потом он сам часок соснет. Пока же решил привести себя в порядок, побриться. Волошин с сожа­ле­нием думал о том, что начни он атаку раньше или без лишнего шума, она может быть удачнее. Ведь что могут сделать сорок снарядов, они не столько пособят бата­льону, сколько раскроют против­нику планы бата­льона.

Побрив­шись, комбат достал свой пистолет ТТ 1939 года — это был его друг и спаси­тель, не раз выру­чавший в трудную минуту. Волошин протер его носовым платком. Оружейное масло храни­лось в сумке Гутмана, блаженно спящего рядом. Комбат не захотел будить орди­нарца. В блиндаж

протис­нулся Круглое, он растопил погасшую печку, вскоре повеяло дымом и потеп­лело. Круглов не сомне­вался, что приказ о взятии высоты бата­льон выполнит. Волошин пожа­ло­вался на пришедшее попол­нение, плохо пони­ма­ющее по-русски. Круглов успо­коил, он сумеет дого­во­риться с бойцами, сам из Самар­канда. Насчет поли­тобес­пе­чения Круглов пообещал прочесть бойцам письмо от девушек из Сверд­ловска, лучше всякой беседы. Он зачитал отрывок письма, в котором девушки заве­ряли, что ждут героев-фрон­то­виков, наде­ются на них, хранят девичью любовь и нежность.

Круглов собрался в роты, и Волошин посо­ве­товал пойти к Мура­тову, что-то ротный совсем скис.

Комбат наде­ется, вдруг завтра все обой­дется, они займут высоту, «закре­пятся, заро­ются, настанет какая-нибудь пере­дышка, можно будет отдох­нуть в обороне». И тут же стыдится своих мыслей — решил отдох­нуть, когда пол-России стонет под немцем, льется кровь пополам со слезами. Умом это пони­мает, а тело жаждет отдыха и покоя.

Он достал письмо матери, живущей в Витебске и напи­савшей сыну нака­нуне окку­пации города. Она писала, что не уйдет из родного города, где прожила всю жизнь, трид­цать лет отдав школе. Решила остаться дома, рядом с моги­лами роди­телей и мужа. Но все её помыслы обра­щены к сыну, она просит его, «если возможно, побе­реги себя». Пере­чи­тывая письмо матери, Волошин думал: «Милая, добрая, наивная мама, если бы это было возможно…»

Похоже, он задремал, пригрев­шись в углу, и вдруг подхва­тился от испуга с ясным созна­нием беды, снаружи тишину разо­рвал шквал огня, гула и треска. Немцы забра­сы­вали болото и распо­ло­жение бата­льона минами, беско­нечно взле­тали осве­ти­тельные ракеты. Комбат понял, развед­чики напо­ро­лись на немцев, сейчас там идет бой. Крикнув Гутмана, Волошин кинулся вниз по склону. 7-я рота вся на ногах, Самохин доложил, что развед­чиков еще нет, веро­ятно, это они отби­ва­ются от немцев. Волошин приказал немед­ленно отпра­вить десять человек на выручку развед­чиков, но не успели бойцы отойти к болоту, как увидели возвра­ща­ю­щихся развед­чиков. Нагорный доложил, что ранен Дрозд. Они ползли назад, но нарва­лись на спираль, натя­нутую немцами недавно. Еще идя к немцам, развед­чики прошли свободно, а на обратном пути нарва­лись на спираль Бруно. Нагорный объяснил, что шум поднялся, когда он тянул ране­ного. Но зато нет минных полей, немцы ходят спокойно, значит, мины не постав­лены. Волошин немного успо­ко­ился: минных полей нет, развед­чики хотя и с одним раненым, но верну­лись. Капитан похвалил бойца, не бросив­шего ране­ного. Волошин понял, высоту надо брать срочно. Промедли еще день, появится не одна спираль Бруно, а несколько, да еще и минное ограж­дение. Ране­ного унесли в тыл, Самохин пообещал напом­нить трусу, как за него пошел в разведку другой: «Я ему покажу, как за чужие спины прятаться». Комбат понял, о ком идет речь, но промолчал, приказал быстрее накор­мить бойцов перед пред­сто­ящей атакой, уточнил каждому ротному его участок наступ­ления. Самохин поин­те­ре­со­вался, много ли у артил­ле­ри­стов снарядов. Комбат ответил, что дали по двадцать на орудие. Главная надежда на ДШК. Если Ярощук не подведет… «Комбат пошел к Кизе­вичу, главная забота ночи свали­лась с его плеч», без мин упра­виться будет легче во всех отно­ше­ниях. Теперь надо выяс­нить, что с «Малой» высотой, кто там? Неожи­данно Гутман заго­ворил, что Самохин покажет теперь Каба­кову, будет знать, как прятаться за чужие спины. Комбат ответил, что на фронт все люди приходят разными, а тут вдруг ко всем одни требо­вания, и, конечно, не все им соот­вет­ствуют. Надо время, чтобы прите­реться, а его как раз и нет. Гутман сказал, что нена­видит трусов. Все боятся, но чтобы прятаться за спины других — это неспра­вед­ливо. Потом он попро­сился в роту, хочет отомстить за родствен­ников, погибших в Киеве. Гутман вполне сгодился бы на долж­ность ротного, но Волошин не мог оста­ваться без толко­вого орди­нарца. Он пообещал решить этот вопрос после завтраш­него наступ­ления — сейчас не время. Их прервали: комбата вызвал к теле­фону командир полка.

На КП никто уже не спал, развед­чиков не было. Волошин спросил, накор­мили ли людей, послал Маркина прокон­тро­ли­ро­вать выпол­нение приказа по подго­товке рот к атаке. Потом Волошин приго­то­вился к докладу. Майор инте­ре­со­вался, что опять за шум в распо­ло­жении бата­льона. Комбат доложил — это развед­чики нарва­лись на немцев, один ранен. На вопрос Гунько о раненом Волошин ответил, ране­ного вынесли и уже отпра­вили в санчасть. Гунько еще раз повторил приказ: «Кровь из носу, а высоту взять». Он сообщил, что для контроля и помощи к комбату прибудут коман­диры из штаба. Волошин криво усмех­нулся, ему нужны были стволы, поддержка артил­лерии, а не беспо­лезные надсмотр­щики. На вопрос комбата о времени атаки Гунько подтвердил — время прежнее — 6.30. Пого­ворив с майором, Волошин принялся за завтрак. Опять «зазум­мерил» телефон. Из штаба требо­вали резуль­татов разведки, комбат ответил, что сам пока не получил сведений. Позже в землянку ввали­лись три плотные фигуры: капитан Хилько, начхим­службы полка; полковой инженер, фамилии кото­рого Волошин еще не знал; третьим оказался майор, ветврач. Он сразу же стал инте­ре­со­ваться нали­чием конского состава. Волошин ехидно заметил, что в бата­льоне ожида­ется атака, а не «вывод конского состава». Капитан отослал их к началь­нику штаба, а сам занялся подго­товкой к атаке. Волошин оставил прибывших на своем КП, а сам, позвав за собой теле­фо­ниста, пошел в роты. Он решил послать взвод под командой Нагор­ного на высоту. Они закре­пятся, а потом прикроют наступ­ление бата­льона. Не успел комбат прийти в седьмую роту, как его догнал Гутман, сопро­во­дивший туда ветврача.

Чем ближе было время атаки, тем стре­ми­тельнее летело время. Волошин боялся упустить что-то важное, но роты уже позав­тра­кали, Нагорный во главе четыр­на­дцати человек выдви­нулся на высоту. А вот развед­чики Кизе­вича еще не возвра­ща­лись с «Малой» высоты. Комбат послал орди­нарца за ротным. Сюда же подошел капитан Иванов, командир артил­ле­рий­ской батарей. Ветврач поин­те­ре­со­вался боепри­па­сами. Волошин ответил, что поло­жено — дали и больше не пред­ви­дится. Он посо­ве­товал майору уйти на КП, там безопаснее, но тот отка­зался: должен все видеть своими глазами. Отдавая приказ ротным, комбат поставил задачу Кизе­вичу во фланге атако­вать и «Малую» высоту, для этого ему отдан один из двух пуле­метов Ярощука. Ярощук повоз­му­щался, что распы­ля­ются силы, но комбат проигно­ри­ровал его мнение. Он подчеркнул, главный замысел боя состоит в быст­роте захвата высоты. Девятой же пред­стоит труд­нейшая задача, идя на «Большую» высоту, не забы­вать о «Малой». Кизевич поин­те­ре­со­вался, а если там немцы? Волошин уточнил: «Если на «Малой» высоте немцы, то роте необ­хо­димо взять сначала её, а потом уж двигаться к «Большой», не остав­лять же врагов у себя в тылу во время атаки». Комбата опять вызвал к теле­фону Гунько, пото­рап­ливая с подго­товкой к атаке. Но эти вызовы только нерви­ро­вали и отвле­кали комбата от дела.

После разго­вора с майором Волошин продолжил инструк­ти­ро­вать ротных. Главный удар осуществ­ля­ется восьмой ротой, «как всегда», — отметил Муратов. Перед самой атакой ротные заняли свои места. В траншее с Воло­шиным остался Самохин, это было распо­ло­жение его роты, ветврач и артил­ле­рист Иванов. Круглов ушел к Кизе­вичу, кото­рому сейчас пред­стояла задача не из легких.

В пред­рас­светных сумерках плохо просмат­ри­ва­лась «Большая» высота.

Иванов сказал, что стре­лять почти невоз­можно. Самохин посо­ве­товал: «Надо, значит, подо­ждать». Волошин приказал ротному в два броска попы­таться достичь немецких окопов.

Опять позвонил Гунько, требуя начала артпод­го­товки, Волошин зло ответил, что артил­ле­ри­стам не видно, куда кидать снаряды.

Комбат, понимая степень своей ответ­ствен­ности, разрешил задер­жать время артпод­го­товки, пока не развид­не­ется. «Рядом в немом удив­лении застыл майор-ветврач». Он запро­те­стовал, но Волошин прекратил пере­палку: можете докла­ды­вать. Видите — темно.

В 6.30 опять позвонил Гунько, но комбат приказал отве­чать теле­фо­нисту, что капитан в ротах. Волошин и Иванов, глядя в бинокли, наме­чали цели: дзот, пулемет, блиндаж, спираль Бруно… Артил­ле­рист доложил готов­ность, только после этого Волошин сообщил Гунько о начале артпод­го­товки и дал ракету.

Под прикры­тием артил­лерии бойцы выдви­ну­лись к болоту. Волошин подумал, еще пару таких бросков и задачу можно считать выпол­ненной. Но он знал: скоро ударят немцы. Бойцы Нагор­ного, выдви­нув­шиеся заранее, теперь в первую очередь подверг­лись напа­дению немцев, в бой вступил ДШК Ярощука. «Нагорный ударил вовремя и четыр­на­дцатью своими бойцами прикрыл роты. Даже если он не ворвется в траншею, этот маневр сделает свое дело». Иванов продолжал кидать снаряды, прикрывая наступ­ление пехоты. Всту­пили в бой и мино­мет­чики. Волошин был доволен началом атаки. Он сообщил на КП Гунько, что выдви­га­ется на высоту. Приказал Иванову еще минут десять наддать и разма­шисто побежал вперед к высоте, ветврач не отставал, это было почти неве­ро­ятно. Наблю­да­тели никогда не ходили в атаку, а этот попался испол­ни­тельный. Наконец ударили немцы, они кидали бризантные разрывы (взры­вав­шиеся сверху), от них не укрыться. Волошин крикнул майору бежать вперед, чтобы выйти из-под огня, и тут же забыл о собственной безопас­ности, пере­живая за роты, над кото­рыми рвались бризантные разрывы. Вскочив на высоту под новый бризантный разрыв, Волошин увидел вокруг бойцов восьмой роты: кто-то отрывал окопчик, кто-то тащил ране­ного Мура­това. Комбат оста­новил бойцов, увидел, что полче­репа ротного своро­чено, приказал оста­вить Мура­това и возвра­щаться в цепь. Комбат взял на себя руко­вод­ство ротой и приказал идти в атаку. При первой команде бойцы не подня­лись, только после реши­тель­ного: «Вперед!» — несмело стали подни­маться. Комбату хоте­лось личным примером поднять роту в атаку, но у него был бата­льон, судьба кото­рого зави­села во многом от него, «мертвым он бата­льону не нужен». Комбат понял, что под таким огнем атако­вать невоз­можно, он просто положит тут весь бата­льон. Сейчас бы спасла помощь артил­ле­ри­стов, но батарея Иванова молчала. Немцы же вели прицельный огонь по цепи. Связи не было — она рвалась в самый непод­хо­дящий момент. Связные кину­лись за коман­ди­рами рот. Через неко­торое время вернулся связной Кизе­вича с запиской — просьбой об отходе. Связной седьмой роты сказал, что пока их спасает бугорок, но ротный просит разре­шения отойти. Комбат ждал Само­хина, а сзади наседал ветврач, почему Волошин не подни­мает бата­льон в атаку?

Появив­шийся Круглов доложил: «Комбат, спасайте девятую! Через полчаса всю выбьет». Волошин взял ракет­ницу и подал сигнал к отходу.

Он понимал, как воспри­мется этот поступок в штабе, но иначе не мог — это было бы созна­тельным убий­ством бата­льона. Вернуться с горсткой управ­ления он не мог, значит, и ему оста­ваться на проклятой высоте. «Но он умирать не соби­рался, он еще хотел воевать, у него были свои счеты с немцами». Возвра­щаясь одним из последних, Волошин приказал орди­нарцу и теле­фо­нисту забрать тело Мура­това.

Возвра­щался Волошин не торо­пясь, положив на высоте столько чело­ве­че­ских жизней, он уже не дорожил своей.

Ввалив­шись в окоп, ветврач спросил Иванова, почему так плохо рабо­тала артил­лерия? «Чтоб артил­лерия хорошо рабо­тала, нужны боепри­пасы, — сказал Иванов. —А боепри­пасов-то кот наплакал». Майор стал инте­ре­со­ваться, кто в этом виноват. Ему отве­тили, пусть об этом спросит в штабе дивизии. Комбат уточнил: подвоз и снаб­жение армии осуществ­ля­ется сверху вниз. Иванов вино­вато оправ­ды­вался, оста­лось восемь снарядов, как последние выпу­стить и остаться ни с чем? Пришел возму­щенный Самохин. Он был ранен в голову, но не это волно­вало ротного. У него поло­вину состава «как корова языком слизала». Лейте­нант сердился на артил­ле­ри­стов, их бы самих в цепь. Волошин отрезал, что артил­ле­ристы ни при чем, им снаряды нужны. Самохин зло возразил, что нечего было и начи­нать это само­убий­ство. В его роте оста­лось сорок восемь человек. Теле­фо­нист доложил: штаб полка не отве­чает, Гунько нет на месте.

Волошин спросил о Нагорном, и Самохин ответил, что он закре­пился на высоте: «Он вон куда выскочил». Комбата терзала тревога, судьба горстки людей полно­стью была на его совести. Неужели Нагорный ворвался в немецкую траншею? Что недавно каза­лось несо­мненной удачей, теперь вызы­вало почти испуг. Теперь все погибнут, комбат ничего пред­при­нять не может. Гутман указал на группу людей, направ­ля­ю­щуюся к окопу. В первом из них комбат узнал коман­дира полка, вот почему его не оказа­лось в штабе. Вскоре в окопе стало тесно, сюда прибе­жали Маркин, прове­ря­ющие из штаба дивизии.

Волошин доложил, что атака не удалась, бата­льон отошел. Командир строго спросил, кто разрешил? Надо было спро­сить в штабе, прежде чем прини­мать ответ­ственное решение. Волошин отго­во­рился отсут­ствием связи. Гунько начал ругаться, связью зани­ма­ется не он. Вдруг в разговор вступил ветврач, объявивший, по новому уставу «связь в частях орга­ни­зу­ется сверху вниз и справа налево».

Командир полка обозлился, «грамотные», а почему высота не взята. Комбат объяснил: без огневой поддержки он не соби­ра­ется губить людей. Майор рассер­дился еще больше, «жалост­ливый», а на приказ тебе напле­вать? Комбат отрезал, что себя не жалеет, а людей бережет. Майор отстранил Воло­шина от коман­до­вания бата­льоном, вместо него назначив лейте­нанта Маркина. Гунько приказал взять высоту и к 13.00 доло­жить. Волошин поин­те­ре­со­вался, как Маркин возьмет «Большую» высоту,, если с «Малой» ему в тыл бьют немцы? Майор, почти изде­ваясь, ответил: «Выстроить бата­льон и сказать: видите высоту? Вот там будет обед. В обед там будет кухня. И возьмут». Неожи­данно в пере­палку вступил майор-ветврач, высказав свое несо­гласие со снятием с бата­льона Воло­шина. Но Гунько и слушать не стал. «Я здесь хозяин, и я принимаю решения». Волошин понял, что стара­ниями испол­ни­тель­ного Маркина в течение корот­кого времени его бата­льон будет погублен. Капитан спросил о снарядах для батареи. Гунько грубо ответил, что снаряды он не родит. Это забота коман­дира артил­лерии. Иванов возразил: «Батарея — не снарядный завод. Все, что было, я израс­хо­довал». Комбат усомнился. Но Иванов кате­го­ри­чески подтвердил отсут­ствие снарядов. Насту­пило тягостное молчание, после кото­рого Гунько жестко ответил, если нет снарядов, значит, по-пластунски сбли­зиться с против­ником и заки­дать его грана­тами. Ветврач возразил, под таким огнем невоз­можно продви­гаться вперед даже по-пластунски. Гунько ответил, что ему напле­вать на мнение майора, приказал — всем в цепь, коман­диру батареи не отста­вать от коман­дира бата­льона, пуле­меты выдви­нуть вперед, всему бата­льону ползком вперед! Маркин принял коман­до­вание, и до Воло­шина с очевидной ясно­стью стал дохо­дить роковой смысл проис­хо­дя­щего в этой траншее. Вряд ли Маркин спра­вится с возло­женной обязан­но­стью. Волошин сказал, что на восьмой роте нет коман­дира, и туда послали ротным Круг­лова. Волошин посо­ве­товал Маркину не очень стараться, но-тот не совсем понял, ведь поступил приказ. Волошин ответил: «Приказ приказом. Но не очень старай­тесь. Поняли?» В траншею спешили ротные, Волошин ушел в блиндаж.

Сидя в блин­даже, он думал о ковар­ности фрон­товой судьбы, только вчера его поздрав­ляли с орденом, а сегодня он уже отстранен от коман­до­вания. При других обсто­я­тель­ствах он только бы вздохнул с облег­че­нием, а сейчас не мог просто так выки­нуть из головы судьбы сотен людей. Кизевич поин­те­ре­со­вался, куда делся комбат, не ранен ли? Круглов объяснил обста­новку. Ротный выру­гался, ему без «Малой» высоты не двинуться с места, Маркин приказал Кизе­вичу само­сто­я­тельно атако­вать «Малую» высоту, в то время как все будут брать «Большую». Маркин торо­пился, надо было начи­нать атаку. Волошин молча отдал Гутману ракет­ницу с несколь­кими патро­нами. В Воло­шине нарас­тало раздра­жение против коман­дира полка, который, отстранив комбата, не назначил его даже на роту. Капитан вспомнил, с чего все нача­лось. Привыкнув к опре­де­ленной само­сто­я­тель­ности, Волошин сердился на мелочную опеку Гунько, никак не мог с ней прими­риться. Тогда и выяс­ни­лось, командир полка совер­шенно нетер­пелив к любой само­сто­я­тель­ности. Волошин во всем винил майора, но в армии всегда прав начальник. «И черт с ним», — зло подумал капитан. Ведь он воюет не для Гунько. Есть долг перед армией, великой родиной, перед своим бата­льоном в первую очередь.

Послы­шался сильный грохот в стороне совхоза, нача­лась артпод­го­товка. Теперь немецкая батарея, изма­ты­ва­ющая все утро бата­льон Воло­шина, пере­несла свой огонь на тот фланг полка. Наступил благо­при­ятный момент для атаки бата­льона, и Маркин его не упустил. Минут пять немцы молчали, не замечая броска бата­льона, а может, наме­ренно подпуская его поближе для корот­кого кинжаль­ного удара в упор. Потом ударили немецкие мино­мет­чики. Волошин лежал в блин­даже и слушал: вскоре должен наме­титься перелом в ту или иную сторону. Он услышал отча­янный крик коман­дира и понял, что там не зала­ди­лось. Сидеть здесь больше он не мог и выскочил в траншею. Седьмая рота поте­ряла боевой порядок, неко­торые бойцы стали отхо­дить к болоту. Поняв, что бата­льону плохо, Волошин кинулся навстречу отхо­дящей седьмой роте. Он не думал, что не имеет права вмеши­ваться, что все проис­хо­дящее его не каса­ется, думал лишь о неиз­бежной гибели бата­льона. Волошин, кинув­шись через болото, резко и реши­тельно оста­новил бегу­щего, но после взрыва мины боец побежал прочь. Капитан дважды выстрелил поверх головы бегу­щего, властно приказал ему вернуться назад. Это оказался Гайна­тулин, он дрожа побежал вперед. Перед высотой Волошин встретил еще трех бойцов, повернул и их. Впереди изви­вался раненый, капитан приказал двоим сдать его на медпункт, а с осталь­ными выбежал из кустар­ника. Волошин увидел пуле­мет­чика седьмой роты, доло­жив­шего о гибели Само­хина. Капитан послал Дени­щика возвра­щать всех, засевших в кустар­нике, на высоту и тут увидел, что Вере­тен­ни­кова гонит бойцов в цепь. Вера тоже увидела капи­тана и, почти не приги­баясь, подошла к нему. Рота вроде бы задер­жа­лась, беглецы верну­лись назад. Рухнув в воронку рядом с Воло­шиным, Вера разры­да­лась. Он её не утешал — это было бы ханже­ством. Она расска­зала, что Самохин рвался вперед, она его всячески сдер­жи­вала, а потом он вырвался и погиб почти под самой спиралью Бруно. Выслушав Веру, капитан послал её на помощь Дени­щику гнать в цепь слабаков. Вере­тен­ни­кова уползла в цепь. Окликнув Гайна­ту­лина, Волошин устре­мился на высоту.

Каза­лось, они целую вечность ползли вперед. Добрав­шись до очередной воронки, увидели пулемет. Волошин, как спасению, обра­до­вался этому ДШК. Приго­то­вив­шись к бою, капитан обна­ружил: из воронки не видно немецкую траншею. Присы­панные землей, лежали еще две коробки патронов. Надо было немед­ленно откры­вать огонь. Он увидел, что на «Малой» высоте произошла заминка, но стре­лять туда было дале­ко­вато. Все же Волошин стара­тельно прице­лился, первые очереди пришлись с недо­летом, он подкор­рек­ти­ровал прицел и пустил три очереди кряду. Верхушка высоты заку­ри­лась от разрывов. Капитан обра­до­вался своему дово­ен­ному увле­чению пуле­метной стрельбой, так приго­див­ше­муся сейчас. Волошин стрелял и стрелял во фланг немецкой траншеи, оста­ваясь сам в отно­си­тельной безопас­ности. После шестой или седьмой очереди, когда он хорошо пристре­лялся, в воронку ввалился Маркин. Он возму­тился, что капитан бьет по «Малой» высоте. Волошин ответил, что выру­чает Кизе­вича. Маркин зло ответил, что ему нет дела до Кизеви-ча и его высоты — прика­зано взять «Большую». Волошин отрезал: «Не взяв ту, не возь­мешь эту!» В эту же воронку ввалился Иванов. Волошин попросил пару снарядов кинуть по «Малой» высоте, но Маркин кате­го­ри­чески запретил. Волошин показал, что Кизевич почти у цели. Маркин был непре­клонен: «ничего, отступят». Волошин пони­мает, что Кизе­вичу сейчас легче идти вперед, чем отсту­пать. Ему бы помогли два снаряда, но Маркин не согла­шался — это было его право. В бинокль Волошин увидел: несколько бойцов девятой роты оказа­лись в немецкой траншее, для них все будет решаться там. Маркин сидел побелевший от злости, пере­рва­лась связь, теле­фо­ниста убило.

Комбат послал Гайна­ту­лина. Волошин объяснил новичку, что необ­хо­димо сделать, нала­живая связь. Восполь­зо­вав­шись паузой, Волошин пере­за­рядил пулемет, подумал с иронией, если из него не полу­чился комбат, может, полу­чится пуле­метчик. Возоб­но­ви­лась связь, Гайна­тулин не подвел. Но Иванов из воронки не видел цели, надо было выдви­гаться. «Так выдви­гай­тесь», — приказал Маркин. Смотав провод, Иванов выва­лился из воронки. Остав­шись вдвоем, Маркин и Волошин натя­нуто молчали. Волошин спросил, знает ли Маркин, что Самохин убит и на роте коман­дует Вера? Тот ответил утвер­ди­тельно. Капитан возму­тился, что бере­менная Вера вынуж­дена выпол­нять обязан­ности ротного. Маркин ответил, никто её здесь не держит, сама оста­лась. Так что… Волошин рассер­дился, Вере не место в бата­льоне. Он почти забыл, что час назад сам послал Вере­тен­ни­кову распо­ря­жаться в седьмую роту, но тогда он уже не был комбатом. Волошин сидел на откосе воронки и видел провод, тихо шеве­ля­щийся у его ног, значит, Иванов все еще ползет вперед. Потом широкая петля провода замерла, сейчас после­дует залп, но батарея молчала. «Что это значит?» — раздра­женно спросил Маркин. Волошин забес­по­ко­ился, он выполз из воронки и вскоре обна­ружил ране­ного Иванова, хотел его пере­вя­зать. Но Иванов попросил пере­дать по связи коор­ди­наты цели. Волошин громко пере­давал по теле­фону сказанное артил­ле­ри­стом, в конце громко прокричал в трубку: «Всеми снаря­дами огонь! Откры­вайте огонь!» Потом он поволок Иванова к спаси­тельной воронке и пере­вязал его. В это время нача­лась атака. В первый момент немцы, каза­лось, опешили, даже прекра­тили мино­метный огонь по «Малой» высоте, а на «Большую» пере­нести побо­я­лись. Русские подошли очень близко к траншее, но немцы открыли шквальный пуле­метный огонь. Атаку­ющие один за другим стали падать на землю. Волошин, почуяв плот­ность огня, упал за пулемет, прикры­ваясь поко­роб­ленным щитом, потом успо­ко­ился: наконец-то заце­пи­лись, и тоже поднялся, чтобы бежать к траншее.

Полтора десятка бойцов из восьмой и седьмой рот ворва­лись в немецкую траншею. Волошин в горячем поту едва доволок тяжелый пулемет и бухнулся в проход, выбирая позицию для громозд­кого ДШК.

Немцы стали прицельно бить из круп­но­ка­ли­бер­ного пуле­мета и бросать мины. Волошин понял, отно­си­тельно спокойное время упущено, бата­льон разбит на три части, бой ослож­нялся, и теперь исхода не мог пред­ви­деть сам Господь Бог. Во всяком случае, горстке бойцов, ворвав­шейся в немецкую траншею, вскоре придется несладко. Волошин скрутил цигарку. Сейчас, сидя в траншее, он обрел уверен­ность в себе. Прежние заботы отле­тели прочь. Он понял — впереди главные испы­тания. Он пребывал в привычной роли солдата и не зависел ни от Гунько, ни от Маркина, а лишь от немцев и самого себя. Поверх траншеи реза­нула авто­матная очередь, похоже, их пыта­лись выши­бить из траншеи, кто-то не выдержал, но бежать под этот огонь из траншеи — озна­чало погиб­нуть. Волошин выхватил пистолет и, пробежав несколько изгибов вперед, натолк­нулся на бойца, сидя­щего в нере­ши­тель­ности. К винтовке бойца был примкнут штык. Капитан отослал солдата к пуле­мету. На следу­ющем пово­роте Воло­шина чуть не сбил с ног мчащийся Круглов, следом за ним выскочил еще один боец. Кинув гранату, он едва отды­шался. Из траншеи прибе­жали еще двое. В одном из них Волошин узнал Черно­ру­ченко и спросил о Маркине. Теле­фо­нист куда-то неопре­де­ленно ткнул: там — и выстрелил из винтовки, туда же стрелял из писто­лета Круглое. Волошин начинал ориен­ти­ро­ваться в обста­новке. Он приказал всем оста­ваться на месте, бойцов уже собра­лось пятеро. Где-то впереди были немцы, осыпая бруствер непре­рыв­ными авто­мат­ными очере­дями, а потом кинули гранаты. Две взорва­лись за пово­ротом, а третью Чер-нору­ченко излов­чился и выкинул обратно. Волошин спросил, сколько человек добе­жало? Оказа­лось, что в немецком блин­даже укры­лись бойцы, не успевшие выско­чить сюда, за поворот траншеи. Волошин понял, не пробе­рись он с бойцами к блин­дажу, немцы легко уничтожат их по очереди. Он приказал Круг­лову кидать гранаты вдоль траншеи и продви­гаться к блин­дажу. Стреляя за поворот и пере­бегая корот­кими отрез­ками, они продви­ну­лись до очеред­ного пово­рота. Гранаты кончи­лись. Надо было выско­чить с авто­матом и стре­лять вдоль траншеи, огоро­шить немцев внезап­но­стью. Волошин снял с себя брезен­товую сумку и бросил за бруствер: тут же прогре­мела авто­матная очередь. Волошин первым выскочил за поворот и стал осыпать из авто­мата спины бегущих немцев. Наконец добра­лись до блин­дажа. Волошин подал голос: «свои». Сидящие в блин­даже вооду­ше­ви­лись, увидав «комбата». Капитан пробежал до следу­ю­щего пово­рота, а Круглов приказал бойцам выхо­дить из блин­дажа. Поняв, что немцы убежали неда­леко, Волошин приказал нако­пать в траншее пере­мычку, закрыть сюда доступ врагам. Круглов распо­ря­дился воору­житься грана­тами: их в блин­даже было доста­точно, и приго­то­виться к отра­жению немецкой атаки. Выгля­нувший из блин­дажа боец позвал Воло­шина. Войдя в блиндаж и привыкнув к полу­мраку, капитан увидел ранен­ного в ногу Маркина. Волошин выго­ворил «комбату», что не следо­вало так рьяно рваться вперед: «Теперь вы пони­маете поло­жение бата­льона?» Маркин равно­душно ответил, что уже «отпо­нимал-ся», теперь он просто «раненый». Волошин ответил, что лейте­нант и до ранения не думал. Тот сослался на приказ: «Прикажут — поле­зешь, куда и шило не влезет». Шла война, гибли сотни тысяч людей, чело­ве­че­ская жизнь, каза­лось, теряла свою обычную цену и опре­де­ля­лась лишь мерой нане­сен­ного ею ущерба врагу. Но Волошин не мог с этим согла­ситься, считая, «самое ценное на войне — жизнь чело­века. И чем значи­тельнее в чело­веке истинно чело­ве­че­ское, тем важнее для него своя собственная жизнь и жизни окру­жа­ющих его людей». Но как бы ни была дорога жизнь, есть вещи выше её, даже не вещи, а понятия, пере­ступив через которые жизнь разом теряла цену, стано­ви­лась пред­метом презрения для ближних и, может быть, обузой для самого себя. Правда, к Маркину это последнее, по-види­мому, не отно­си­лось. Он очень дорожил своей жизнью, не считаясь с осталь­ными.

Посидев в блин­даже, Волошин обна­ружил, что ранен, а он и не заметил в пылу боя. Авдюшкин передал комбату бинт для пере­вязки. Волошин знал, что Авдюшкин входил в группу Нагор­ного, и спросил о нем. «Нагорный убит. Его гранатой убило», — ответил боец. Он рассказал, как во время атаки бойцы Нагор­ного были все пере­биты, остался только он, да еще раненый фриц. Боец у двери хотел добить немца, но Авдюшкин не позволил — этот фриц пере­вязал и спас, «це хороший фриц». Пере­вя­зывая пустя­ковую рану на руке, Волошин прислу­шался к звукам, доно­сив­шимся сверху. Он с сожа­ле­нием вспомнил о раненом Иванове, остав­ленном без помощи в воронке. Теперь надо брать на себя коман­до­вание бата­льоном, как-то отби­ваться от насе­да­ющих немцев. Маркин мрачно спросил: «С кем отби­ваться?» Волошин ответил: «С кем есть». Он приказал собрать все оружие. В блин­даже оказался целый дащик немецких гранат. Волошин вылез в траншею — сверху все грохали рашрывы и по склону стегали пуле­меты, не давая подняться ротам, им следо­вало срочно помочь отсюда, чтобы те смогли помочь им. Только объединив свои усилия, они могли спасти себя и чего-то достичь. Разъ­еди­нен­ность была ршвно­значна гибели. Бойцы уже пере­крыли траншею, соорудив невы­сокую, по» пояс, пере­мычку. Волошин скоман­довал, чтобы так оста­вили, больше засы­патгь не следо­вало. Он насчитал более десятка бойцов. Если восполь­зо­ваться шаузой и с помощью гранат пробиться к вершине, то можно «заткнуть глотку тому круп­но­ка­ли­бер­ному пуле­мету, который сорвал им все дело». Круглот спросил, неужели они будут штур­мо­вать траншею? Волошин понимал, чтго другого выхода нет. «Лучше штур­мо­вать, чем убегать». Круглов опасался, что не хватит сил, но новых не ожида­лось. Волошин понимал: уйти с высотты после таких жертв он не может, а сидеть — значит погиб­нуть. Следо­вало действо­вать, он скоман­довал приго­то­виться к штурму.

Круглов, за ним Волошин, Черно­ру­ченко и остальные изго­то­ви­лись к броску. Впереди траншея оказа­лась пустой. Воло­шину это мало понра­ви­лось: иемцы не могли бросить траншею, значит, они где-то поджи­дают, зата-ившиоь у пуле­мета. Так добе­жали до пово­рота, где траншея разде­ля­лась на два рукава: одна шла прежним курсом, другая заби­рала резко в сторону. Волошин пошел прямо, а Круг­лову указал на уходящую в сторону. Почти сразу же за спиной Волошин услышал взрывы и крики из той траншеи, куда напра­вился Круглов, оттуда выско­чили два бойца и раненый Круглов. Круг-лова Волошин приказал унести. Бойцы по очереди и вместе кинули за поворот траншеи несколько гранат, но пулемет оттуда косил и косил, пришлось отсту­пить. Волошин понял, что пере­оценил свои силы: с десятком бойцов ему не взять траншеи, приказал рассре­до­то­читься за пово­роты, бойцы сдер­жи­вали насту­па­ющих врагов. Послед­него бойца Волошин задержал около себя, приказав взять две гранаты. Прихо­ди­лось внима­тельно следить за действиями против­ника. Волошин выстрелил за поворот, там метну­лась чья-то тень. По крикам за пово­ротом стало понятно, что немцев напи­рает много. Точно так же, как недавно они, теперь их после­до­ва­тельно и мето­ди­чески немцы выши­бали грана­тами. Волошин пытался вспом­нить, сколько еще пово­ротов оста­лось сзади — в этих пово­ротах была вся их возмож­ность, цена и мера их жизней, другой вроде уже не пред­ви­де­лось. Комбат приказал бойцу кинуть гранату и отсту­пать, но боец дал возмож­ность уйти Воло­шину, а сам остался прикры­вать комбата. Потом Волошин прикрыл его. Все двига­лись к блин­дажу. Немцы насе­дали теперь с обеих сторон. Блиндаж в данной ситу­ации — не спасение, а брат­ская могила. Однако что было делать? Все посте­пенно собра­лись в блин­даже, отстре­ли­ва­лись, лежа на ступенях и выставив за дверь стволы авто­матов. Насту­пила небольшая пауза, и Волошин услышал, как их поддер­жи­вают свои, не давая немцам блоки­ро­вать блиндаж поверху. Это была посильная помощь его бата­льона, и в душе комбата потеп­лело от благо­дар­ности тем, что лежали внизу. Теперь главной задачей было — не дать немцам кинуть гранату в блиндаж, в траншее пусть рвут сколько угодно. Волошин стрелял из писто­лета, а когда патроны кончи­лись, раненый боец лег на его место. В это время и Черно­ру­ченко стрелял вдоль траншеи из авто­мата. Взглянув на часы, комбат увидел, что было 15.40. До вечера оста­ва­лось совсем немного, хорошо бы продер­жаться, поднять бата­льон, но подни- маться, веро­ятно, было почти некому. Лежащие у двери бойцы опять ожесто­ченно зара­бо­тали авто­ма­тами. Немцы прицельно бросили гранату, и Черно-рученко задер­гался, выронив оружие. Волошин подхватил его ППЩ, отпрянув от зака­чав­шейся двери. Бойцы закрыли дверь блин­дажа, и комбат выпу­стил три очереди сквозь доски. Кто-то из раненых стал причи­тать и плакать, что пришел неми­ну­емый конец, но комбат успо­коил: они еще продер­жатся. У них броня — родная земля — попробуй пробей! Блиндаж сотря­сался от близких взрывов гранат, вся дверь была иссе­чена оскол­ками. Волошин ждал, когда она рухнет, разне­сенная в щепки, и тогда… Но дверь выдер­жала. Гранаты рвались пока в отда­лении, не ближе трех метров. Их «защи­щали» двое убитых, прикры­ва­ющих собой блиндаж, не давая гранатам скатиться вниз.

У стены встре­во­женно заво­зился Маркин, вынимая из сумки доку­менты и поджигая их в небольшой костерок. «Преду­смот­ри­тельный малый», — непри­яз­ненно подумал Волошин. У него тоже были кое-какие бумаги, подле­жащие уничто­жению, но он все тянул, на что-то надеясь. Маркин потре­бовал от комбата карту с обста­новкой бата­льона, уже сильно изме­нив­шейся за последние сутки, Капитан молча бросил карту Маркину. Кое-кто из бойцов стали подбра­сы­вать в этот костерок и свои доку­менты. А немцы медлили, не появ­ля­лись в траншее у блин­дажа. Неожи­данно Волошин увидел дым, но это было плотное серое дымное облако, быстро запол­нявшее траншею. Тошно­вато-удуш­ливый хими­че­ский запах проник в блиндаж. Один из бойцов крикнул, что немцы приме­нили газ. Проти­во­газов почти ни у кого не было — храни­лись в обозе. Уткнув­шись в руках шинели, Волошин делал коро­тенькие вздохи… Он не сразу понял, что кто-то из бойцов пере­давал ему проти­вогаз. Но капитан не был готов к тому, чтобы спастись одному, когда поги­бают остальные.

«Я комбат! Я комбат!» — неожи­данно закричал Маркин. Волошин жестко спросил: «Что, спастись хочешь? Отдайте проти­вогаз лейте­нанту». Маркин стал оправ­ды­ваться, что не спастись, но назна­ченный гене­ралом комбат он, Маркин. Волошин него­дующе выдавил: «О чем забо­тишься!» Маркин промолчал и проти­во­газа не взял. Воло­шина пора­зило нелепо прорвав­шееся често­любие лейте­нанта. Один проти­вогаз спасти их не может. Обли­ваясь слезами от едуче-го газа, Волошин сполз по ступеням до конца и понял, что живет. Он не знал, какой газ приме­нили немцы, но смерть не насту­пала. Кто-то реши­тельно шагнул через тела наружу. Послы­ша­лись крики, чтобы задер­жать немца. Волошин кинулся за ним следом, но споткнулся и упал. Тем временем немец успел скрыться, капитан лишь полоснул очередью из авто­мата в дымную мглу траншеи. Он не успел встать, как опять упал, сбитый с ног бегущим в дыму чело­веком. Поняв, что это немец, Волошин выпу­стил в отпря­нув­шего врага весь магазин. Впереди слыша­лась гортанная речь и возня. Рядом рвались гранаты, слыша­лись отры­вочные очереди. Ничего уже не понимая, Волошин вскочил и кинулся к ближай­шему колену траншеи. Сзади он слышал знакомую матер­щину и понял, что вслед за ним из блин­дажа начали выска­ки­вать и остальные. Бежать наобум было опро­мет­чиво, но ему необ­ходим хотя бы глоток чистого воздуха, вместо кото­рого по траншее валил удуш­ливый кислый дым. Очередей в упор не было, немцы тоже куда-то исчезли. Осмелев, Волошин шатко побрел дальше, у него не хватило сил позвать за собой бойцов. Сзади слыша­лось: «Сюда, сюда!» Дул встречный ветер, и вскоре капитан отды­шался и поша­ты­ваясь шел в сторону, где утром оставил роты и где был его бата­льон. Его нагнал Кизевич, обра­до­ванно и неук­люже облапив комбата, признался, что уже не наде­ялся увидеть Воло­шина живым: «А мы уж вас похо­ро­нили. Как увидели, что немцы вас жарят…» Кизевич объяснил, что его рота вошла немцам в тыл и погнала их с высоты. Волошин подумал, что все же хороший у него командир девятой роты. Кто-то из бойцов показал Кизе­вичу на бегущих немцев. Ротный крикнул: «А ты что? Бей их! Бей, чего смот­ришь! Команду тебе надо, что ли?» Волошин побла­го­дарил Кизе­вича за своевре­менную помощь. Ротный ответил, что надо благо­да­рить гене­рала: «Нагрянул на КП и попер. Всех! Так шуганул, что откуда сила взялась. Сам не ожидал. И всего трое раненых». Кизевич сообщил, что Гунько отстранен от коман­до­вания полком, его заменил Миненко. Волошин удовле­тво­ренно кивнул. Ротный спросил о Маркине, живой ли? «Ну я доло­жить, комбат все-таки». Волошин кивнул в сторону блин­дажа, где оста­вался раненый Маркин.

Было тихо, как прошлой ночью. Волошин хоронил убитых. Подровняв воронку, углу­бившую траншею, двое раненых и двое из комен­дант­ского взвода сносили убитых со склона высоты. «Не очень акку­ратная, зато на хорошем месте, с широким обзором в тыл… Немецкие очереди сюда не зале­тали, и ничто уже не трево­жило отре­шенный покой убитых». Крайним поло­жили Круг­лова, Волошин стоял молча, всем дело­вито распо­ря­жался Гутман. После смещения Воло­шина орди­нарец, чтобы не идти к Маркину, сбежал в девятую роту, где по собственной иници­а­тиве возглавил взвод новичков. При атаке его ранило в шею, но он не ушел в санчасть. Маркина с простре­ленной голенью отпра­вили в тыл.

Подсчитав восем­на­дцать убитых, Гутман огор­чился, что могила оказа­лась мало­ватой. Принесли еще одно тело. Посветив фона­риком, Волошин застыл: «Вера». Она погибла в спирали Бруно. «Вот так бывает, — пока­янно подумал Волошин, расслаб­ленно распрям­ляясь. — Не хватило настой­чи­вости вовремя отпра­вить из бата­льона, теперь пожа­луйста — зака­пывай в землю…» В могиле лежал Самохин с простре­ленной головой, здесь же ляжет и Вера, его фрон­товая любовь, невен­чанная и нерас­пи­санная жена ротного. И с ними оста­нется так и не рожденный третий. Волошин сглотнул тяжелый ком в горле. Капитан боялся, что вот-вот принесут Иванова, но среди убитых его не было, не было и в воронке, где днем его пере­вя­зывал Волошин. Возможно, коман­дира батареи успели отпра­вить в тыл, после ранения его никто здесь не видел. Хоро­нили Гайна­ту­лина. «Вот и еще один знакомец, — подумал капитан, — значит, не минула его немецкая пуля. Не много же тебе пришлось испы­тать этой войны, дорогой боец, хотя и испытал ты её полной мерой. За один день пережил все, от трусости до герой­ства, а как погиб — неиз­вестно». Погиб­шего и изуро­до­ван­ного Черно­ру­ченко комбат приказал пере­вя­зать. Гутман, стоя в могиле, быстро обмотал голову и лицо Черно­ру­ченко бинтом, стали хоро­нить остальных. Крайним оказался Самохин, капитан приказал рядом поло­жить санин­струк­тора Вере­тен­нико-ву. «Пусть лежат. Тут уж никого бояться не будут», — пробор­мотал Гутман. Волошин подумал: «Тут уже никому ничего не страшно, уже отбо­я­лись».

Погибших уместили в два ряда, Гайна­ту­лина втис­нули в узкую щель в изго­ловье.

«А чем плохо? — сказал Гутман. — Отдельно, зато как командир будет».

Погре­бение закон­чи­лось, оста­ва­лось зако­пать могилу и соору­дить земляной холмик, в который завтра тыло­вики вкопают дощатую фанерную пира­мидку со звездой. Бата­льон пойдет дальше,, когда получит приказ насту­пать, попол­нится новыми бойцами, офице­рами и еще меньше оста­нется тех, кто пережил этот адский бой и помнил тех, кого они зако­пали. А потом и совсем никого не оста­нется. Посто­янным будет лишь номер полка, номера бата­льонов, и где-то в дали воен­ного прошлого, как дым, растает их фрон­товая судьба.

Выполнив долг перед мерт­выми, живые заку­рили. Гутман сказал, что не наде­ялся выжить, а вот ведь пришлось зака­пы­вать других. Волошин промолчал, не поддержав слово­охот­ли­вого орди­нарца. С каким-то большим куском в его жизни отошло его трудное коман­дир­ское прошлое, и вот-вот должно было начаться новое. Сегодня он в полной мере хватил солдат­ского лиха и уплатил свою кровавую плату за этот вершок отбитой с боем земли.

Волошин думал, куда идти, он был ранен и формально имел право идти в санроту, откуда на недельку-другую могли отослать в медсанбат. Соблаз­ни­тельно было отоспаться и отдох­нуть. Но если бы там можно было забыть обо всем пере­житом, вычерк­нуть из памяти то, что будет грызть и мучить. Он знал, что тыловой покой за день-два надоест, и он будет рваться в бой — это его фрон­товая судьба, кроме которой у него ничего больше нет. Другой, на беду или на счастье, ему не дано.

Гутман первым увидел и показал капи­тану на бегу­щего к ним Джима. Пес бросился на грудь хозяина, едва не свалив с ног, облизал его шершавую щеку. После пере­жи­того обре­тение Джима оказа­лось куцей, невсам­де­лишной радо­стью. Гутман показал на обрывок поводка: «Он же у них сорвался. Во же скотина!» «Скотина — не то слово, Гутман», — ответил Волошин, усаживая собаку рядом. Быстро успо­ко­ив­шись, Джим привычно «застриг ушами», осто­рожно огля­ды­ваясь по сторонам. Волошин приказал Гутману сопро­во­дить раненых в санчасть. Орди­нарец удивился, что раненый комбат оста­ется. Они распро­ща­лись, надеясь еще свидеться.

Кликнув Джима, Волошин пошел к себе в бата­льон. Неважно, что его ждало там, не имело значения, как ему будет дальше. Главное — быть с теми, с кем он в муках срод­нился на пути к этой траншее. И пусть он для них не комбат, что это меняет? Он — их товарищ. Гене­ралы не властны над его чело­веч­но­стью. Потому что Человек иногда, несмотря ни на что, стано­вится выше судьбы и, стало быть, выше могу­ще­ственной силы случая.

Он устало шел к неда­лекой вершине. Война продол­жа­лась.

Справка из архива

«Командир 294-го стрел­ко­вого полка Герой Совет­ского Союза майор Волошин Николай Иванович убит 24 марта 1945 года и похо­ронен в брат­ской могиле, нахо­дя­щейся в 350 метрах северо-западнее насе­лен­ного пункта Штайн­дорф (Восточная Пруссия)».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 358.24 ms