Митина любовь

Краткое содержание рассказа
Читается за 15 минут(ы)

Катя — возлюб­ленная Мити («милое, хоро­шенькое личико, небольшая фигурка, свежесть, моло­дость, где женствен­ность ещё меша­лась с детско­стью»). Она учится в частной теат­ральной школе, ходит в студию Худо­же­ствен­ного театра, живет с мамой, «всегда курящей, всегда нару­мя­ненной дамой с мали­но­выми воло­сами», давно уже оста­вившей мужа.

В отличие от Мити, Катя не погло­щена любовью всецело, не случайно Рильке заметил, что с ней Митя всё равно жить не смог бы — она слишком погру­жена в теат­ральную, фаль­шивую среду. Её увле­чению пота­кает директор школы, «само­до­вольный актер с бесстраст­ными и печаль­ными глазами», каждое лето отправ­ляв­шийся на отдых с очередной совра­щённой им ученицей. «Постом с К. начал зани­маться директор», — указы­вает Бунин. Как и в рассказах «Чистый поне­дельник», «Пароход „Саратов“», важнейшие события в жизни героев соот­но­сятся со временем Вели­кого Поста. Именно в шестую неделю Вели­кого Поста, последнюю перед Страстной, К. сдает экзамен дирек­тору. На экза­мене она обла­чена во всё белое, словно невеста, что подчер­ки­вает двусмыс­лен­ность ситу­ации.

Весной же с Катей проис­ходят важные изме­нения — она превра­ща­ется в «моло­денькую свет­скую даму, <...> всё куда-то спешащую». Свидания с Митей всё сокра­ща­ются, и последний всплеск чувств Кати совпа­дает с его отъездом в деревню. Вопреки уговору, Катя пишет Мите всего два письма, причём во втором призна­ется, что изме­нила ему с дирек­тором: «Я дурная, я гадкая, испор­ченная <...> но я безумно люблю искус­ство! <...> я уезжаю — вы знаете, с кем...» Это письмо и стано­вится последней каплей — Митя реша­ется на само­убий­ство. Связь с Алёнкой лишь усили­вает его отча­яние.

Митя (Митрий Палыч) — студент, главный герой повести. Нахо­дится в пере­ходном возрасте, когда мужское начало пере­пле­та­ется с ещё не полно­стью отсло­ив­шимся детским. М. «худой, нескладный» (девки в деревне/прозвали его «борзым»), дела­ющий все с маль­чи­ше­ской Нелов­ко­стью. У него большой рот, черные жесткие волосы, «он был из той породы людей с черными, как бы посто­янно расши­рен­ными глазами, у которых почти не растут даже в зрелые годы ни усы, ни борода...» (возлюб­ленная М., Катя, назы­вает его глаза «визан­тий­скими»).

Повест­во­вание о жизни и смерти М. охва­ты­вает период чуть более полу­года: начиная с декабря, когда он позна­ко­мился с Катей, и до сере­дины лета (конца июня — начала июля), когда он кончает с собой. О прошлом М. мы узнаем из его собственных отры­вочных воспо­ми­наний, так или иначе связанных с глав­ными темами повести — темой всео­хва­ты­ва­ющей любви и темой смерти.

Любовь захва­тила М. «ещё в младен­че­стве» как нечто «невы­ра­зимое на чело­ве­че­ском языке», когда однажды в саду, рядом с молодой женщиной (веро­ятно, нянькой) «что-то горячей волной взыг­рало в нем», и затем в различных обли­чьях: соседка-гимна­зистка, «острые радости и горести внезапной влюб­лен­ности на гимна­зи­че­ских балах». Год назад, когда М. заболел в деревне, — весна стала «его первой насто­ящей любовью». Погру­жен­ность в мартов­скую природу «насы­щен­ного влагой жнивья и черной пашни» и подобные прояв­ления «беспред­метной, бесплотной любови» сопро­вож­дали М. до декабря первой студен­че­ской зимы, когда он встре­тился с Катей и почти сразу же влюбился в нее.

Пора безум­ного захва­ты­ва­ю­щего счастья длится до девя­того марта («послед­него счаст­ли­вого дня»), когда Катя заго­ва­ри­вает о «цене» её ответной любви: «Я все равно даже ради тебя не отка­жусь от искус­ства», т. е. от теат­ральной карьеры, которая должна начаться после окон­чания ею этой весной частной теат­ральной школы. Вообще изоб­ра­жение театра в повести сопро­вож­да­ется инто­на­цией дека­дент­ской фальши — Бунин резко подчер­ки­вает свое непри­ятие модер­нист­ского искус­ства, отчасти в соот­вет­ствии с воззре­ниями Л. Н. Толстого. На выпускном экза­мене Катя читает стихо­тво­рение Блока «Девушка пела в церковном хоре» — возможно, с точки зрения Бунина, мани­фест дека­дент­ского искус­ства. М. воспри­ни­мает её чтение как «пошлую певу­честь... и глупость в каждом звуке», а тему стихо­тво­рения опре­де­ляет весьма жестко: «о какой-то будто бы ангельски невинной девушке».

Январь и февраль — пора непре­рыв­ного счастья, но на фоне начи­на­ю­ще­гося раздво­ения в прежде цельном чувстве у «уже тогда нередко каза­лось, что как будто есть две Кати: одна та, которой <...> настой­чиво желал, требовал Митя, а другая — подлинная, обык­но­венная, мучи­тельно не совпа­давшая с первой». М. живет в студен­че­ских номерах на Молча­новке, Катя с матерью — на Кисловке. Они видятся друг у друга, их встречи проте­кают «в тяжком дурмане поце­луев», стано­вятся все более и более пылкими. М. все более ревнует Катю: «прояв­ления страсти, то самое, что было так блаженно и сладостно <...> в приме­нении к ним, Мите и Кате, стано­ви­лось неска­занно мерзко и даже <...> проти­во­есте­ственно, когда Митя думал о Кате и о другом мужчине».

Зима сменя­ется весной, ревность все более подме­няет любовь, но одновре­менно (и в этом ирра­цио­наль­ность чувства по Бунину) страсть М. возрас­тает вместе с ревно­стью. «Ты любишь только мое тело, а не душу», — говорит ему Катя. Совер­шенно изму­ченный двой­ствен­но­стью и неопре­де­ленной чувствен­но­стью их отно­шений, М. в конце апреля уезжает в дере­вен­скую усадьбу — отдох­нуть и разо­браться в себе. Перед отъездом Катя «опять стала нежна и страстна», даже впервые запла­кала, — и М. вновь почув­ствовал, как она близка ему. Они дого­ва­ри­ва­ются о том, что летом М. приедет в Крым, где Катя будет отды­хать вместе с матерью. В сцене сборов нака­нуне отъезда вновь звучит мотив смерти — вторая тема повести. Един­ственный друг М., некто Протасов, утешая М., цити­рует Козьму Прут­кова: «Юнкер Шмидт! честное слово. Лето возвра­тится», но чита­тель помнит, что в стихо­тво­рении присут­ствует также мотив само­убий­ства: «Юнкер Шмит из писто­лета хочет застре­литься!» Этот мотив возвра­ща­ется ещё раз, когда в окне напротив Мити­ного номера некий студент поет романс А. Рубин­штейна на стихи Г. Гейне: «Полюбив, мы умираем». В поезде все вновь говорит о любви (запах Катиной перчатки, к которой М. припал в последнюю секунду расста­вания, мужики и рабочие в вагоне), а позже, уже по пути в деревню, М. вновь полон чистой привя­зан­ности, думает «обо всем том женском, к чему он прибли­зился за зиму с Катей». В сцене прощанья М. с Катей исклю­чи­тельно важна непри­метная деталь — вспо­ми­на­емый несколько раз аромат Катиной перчатки. По законам мело­ди­че­ской компо­зиции здесь пере­пле­тены проти­во­сто­ящие друг другу лейт­мо­тивы: запах любви (кроме перчатки — Катина лента для волос) и — запах смерти (девять лет назад, когда умер отец, Митя «вдруг почув­ствовал: в мире смерть!», а в доме ещё долго стоял «или мнился» «страшный, мерзкий, слад­ко­ватый запах»). В деревне М. вначале как будто бы осво­бож­да­ется от муча­ющих его подо­зрений, но почти сразу же в ткань повест­во­вания впле­та­ется третья тема — любви, лишенной душевной состав­ля­ющей. По мере угасания надежды на совместное будущее с Катей М. все более охва­ты­вает чистая чувствен­ность: вожде­ление при виде моющей окна «поден­щицы с деревни», в разго­воре с горничной Парашей, в саду, где дере­вен­ские девки Сонька и Глаша заиг­ры­вают с барчуком. Вообще тема деревни- почвы-земли-есте­ствен­ности («спаси­тельное лоно матери-природы», по Г. Адамо­вичу) связана у Бунина с чувствен­но­стью и томле­нием, потому все дере­вен­ские герои повести так или иначе участ­вуют в совра­щении М.

Един­ственной зацепкой в борьбе с плот­скими иску­ше­ниями стано­вится чувство к Кате. Мать М., Ольга Петровна, занята хозяй­ством, сест­ренка Аня и брат Костя ещё не прие­хали — М. живет памятью о любви, пишет Кате пылкие письма, рассмат­ри­вает её фото­графию: ему отве­чает прямой, открытый взгляд любимой. Ответные письма Кати редки и немно­го­словны. Насту­пает лето, но Катя по-преж­нему не пишет. Мучения М. усили­ва­ются: чем более прекрасен мир, тем он кажется М. более ненужным, бессмыс­ленным. Он вспо­ми­нает зиму, концерт, шелковую Катину ленту, которую взял с собой в деревню — теперь даже о ней он думает с содро­га­нием. Чтобы уско­рить полу­чение весточки, М. ездит за пись­мами сам, но все напрасно. Однажды М. решает: «если через неделю письма не будет, — застре­люсь!»

Именно в этот момент духов­ного упадка дере­вен­ский староста за небольшое возна­граж­дение пред­ла­гает М. пораз­влечься. Пона­чалу у М. хватает силы отка­заться: он повсюду видит Катю — в окру­жа­ющей природе, снах, мечта­ниях, — её нет лишь в реаль­ности. Когда староста вновь наме­кает на «удоволь­ствие», М. неожи­данно для себя самого согла­ша­ется. Староста пред­ла­гает М. Аленку — «бабенку ядовитую, моло­денькую, муж на шахтах <...> всего второй год замужем». Ещё до роко­вого свидания М. находит в ней что-то общее с Катей: Аленка не велика, подвижна — «женское, смешанное с чем-то детским». В воскре­сенье М. идет к обедне в церковь и встре­чает Аленку по пути в храм: она, «виляя задом», проходит, не обратив на него внимания. М. чувствует, «что видеть её в церкви нельзя», чувство греха ещё способно его удер­жать.

Следу­ющим вечером староста везет М. к леснику, свекру Аленки, у кото­рого она живет. Пока староста и лесник пьян­ствуют, М. случайно стал­ки­ва­ется с Аленкой в лесу и, уже не владея собой, услав­ли­ва­ется о завтрашнем свидании в шалаше. Ночью М. «увидал себя висящим над огромной, слабо осве­щенной пропа­стью». И в течение всего следу­ю­щего дня все более отчет­ливо звучит мотив смерти (в ожидании свидания М. кажется, что в доме «страшно пусто»; в вече­ре­ющем небе светит Антарес, звезда из созвездия Скор­пиона и т.д.). М. направ­ля­ется к шалашу, вскоре появ­ля­ется Аленка. М. отдает ей смятую пяти­рублевку, его охва­ты­вает «страшная сила телес­ного желания, не пере­хо­дящая в... душевное». Когда проис­ходит наконец то, чего он так хотел, М. «поднялся совер­шенно пора­женный разо­ча­ро­ва­нием» — чуда не произошло.

В субботу той же недели весь день идет дождь. М. в слезах бродит по саду, пере­чи­ты­вает вчерашнее письмо от Кати: «забудьте, забудьте все, что было!.. я уезжаю — вы знаете, с кем...» К вечеру гром гонит М. в дом. Он влезает к себе через окно, запи­ра­ется изнутри и в полу­бес­со­зна­тельном состо­янии видит в кори­доре «моло­денькую няньку», несущую «ребенка с большим белым лицом» — так возвра­ща­ются воспо­ми­нания раннего детства. Нянька оказы­ва­ется Катей, в комнате она прячет ребенка в ящик комода. Входит господин в смокинге, — это директор, с которым Катя уехала в Крым («я безумно люблю искус­ство!» из вчераш­него письма)«. М. наблю­дает, как Катя отда­ется ему и в конце концов приходит в себя с ощуще­нием прон­зи­тельной, невы­но­симой боли. Возврата к тому, что было «подобно раю», нет и быть не может. М. достает из ящика ночного столика револьвер и «радостно вздохнув <...> с насла­жде­нием» стре­ляет в себя.

Р. М. Рильке прони­ца­тельно указы­вает на основную причину трагедии: «молодой человек теряет <...> способ­ность ожидать течения событий и выхода из невы­но­си­мого поло­жения и пере­стает верить в то, что за этими стра­да­ниями <...> должно после­до­вать что-то <...> иное, которое в силу своей инакости должно было бы пред­став­ляться более выно­симым и пере­но­симым».

«Митина любовь» вызвала множе­ство проти­во­ре­чивых оценок. Так, 3. Гиппиус поста­вила повесть в один ряд с гётев­скими «Стра­да­ниями моло­дого Вертера», однако видит в чувствах героя лишь «гримас­ни­ча­ющее Вожде­ление с белыми глазами». В то же время поэтесса М. В. Карам­зина опре­де­лила «таин­ство любви» в повести Бунина как «чудо благо­датное». Р. М. Бицилли в статье «Заметки о Толстом. Бунин и Толстой» находит в «Митиной любви» толстов­ское влияние, а именно — пере­кличку с неза­кон­ченной пове­стью Л. Толстого «Дьявол».

Сам Бунин указывал, что восполь­зо­вался исто­рией «падения» своего племян­ника. В. Н. Муром­цева-Бунина назы­вает фамилию прото­типа: «...тронут юный роман Николая Алек­се­е­вича (Пушеш­ни­кова, племян­ника Бунина. — Ред.), но внеш­ность взята с <...> брата, Пети». В. С. Янов­ский в мему­арах «Поля Елисей­ские» подтвер­ждает реаль­ность прото­типа: «В „Митиной любви“ герой кончает довольно банально само­убий­ством, тогда как на самом деле молодой человек из его повести постригся в монахи и вскоре стал выда­ю­щимся иереем». В. В. Набоков в письме к 3. Шахов­ской писал: «Бунин мне говорил, что, приступая к „Митиной любви“, он видел перед собой образ Мити Шахов­ского», т. е. брата 3. Шахов­ской Дмитрия Алек­се­е­вича, поэта, в двадцатые годы постриг­ше­гося в монахи под именем отца Иоанна.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 3.155 ms