Братья

Краткое содержание рассказа
Читается за 15 минут(ы)

Дорога из Коломбо идет вдоль океана. На водной глади кача­ются перво­бытные пироги, на шелковых песках, в райской наготе, валя­ются черно­во­лосые подростки. Каза­лось бы, зачем этим лесным людям Цейлона города, центы, рупии? Разве не все дают им лес, океан, солнце? Однако, взрослея, они торгуют, рабо­тают на план­та­циях, ловят жемчуг, заме­няют лошадей — возят евро­пейцев, ведь все знают, что лошади плохо пере­носят цейлон­ский зной.

На левую руку рикш англи­чане, хозяева острова, наде­вают бляху с номером. Счаст­ливый седьмой номер достался старику-рикше, жившему в одной из лесных хижин под Коломбо. «Зачем, — спросил бы Возвы­шенный, — старику это?» «Затем, — отве­тили бы ему, — что захотел он умно­жить свои земные горести, что движим земной любовью и жаждой жизни». У старика была жена, сын и много маленьких детей, которых надо было кормить. Сам старик был седой, очень худой, смор­щенный, невзрачный, похожий на маленькую обезьянку. Пот ручьями лил с него, узкая грудь дышала со свистом, но, подкрепляя себя дурманом бетеля, бегал он быстро.

Старик хотел для сына счастья и тяжело работал. Но англий­ского не знал и часто бежал наугад, пока большой, одетый в белое евро­пеец не осаживал его палкой по спине. Но и немало лишних центов урвал старик, жалостно морщась и выки­дывая сложенные ковшиком тонкие руки.

Раз прибежал он домой совсем в неурочное время: в самый жар полдня, когда в лесах все пело и славило бога жизни-смерти Мару, бога «жажды суще­ство­вания». А старый рикша, уже ничего не жаждавший, кроме прекра­щения мучений, лег в своей хижине и к вечеру умер. Так и не дошел до него голос Возвы­шен­ного, призы­вавший к отре­чению от земной любви, и за могилой ждала его новая скорбная жизнь, след неправой прежней. Его жена, зуба­стая старуха, плакала в ту ночь, питая свою скорбь той же нера­зумной любовью и жало­стью. Сын её стоял рядом. Он вечером видел свою невесту, круг­ло­лицую трина­дца­ти­летнюю девочку из соседней деревни. Он испу­гался и удивился такой внезапной смерти отца, но был слишком взвол­нован любовью, что сильнее любви к отцам, и забыл, что все стра­дания этого мира — от любви...

Он был легко­ногий юноша, и Шива поза­ви­довал бы красоте его темного торса, черно-синим волосам, блестящим глазам под длин­ными ресни­цами. Отцов­скую медную бляху он надел на свою крепкую руку и отпра­вился в город. Сперва он только гонялся за опыт­ными рикшами, запо­миная англий­ские названия улиц; потом сам стал зара­ба­ты­вать, гото­вясь к своей семье, своей любви. Но однажды, прибежав домой, он опять услышал страшную весть: невеста его ушла в город и пропала. Отец невесты, полный и сытый старик, три дня разыс­кивал её и, должно быть, что-то узнал, потому что вернулся успо­ко­енный. Он вздыхал, выражая притворную покор­ность судьбе; он был лукавый, как все торговцы. От него нельзя было добиться правды, а женщины все слабы, и молодой рикша понимал это. Просидев двое суток дома, не притра­ги­ваясь к пище, только жуя бетель, он, наконец, очнулся и опять убежал в Коломбо. О невесте он, каза­лось, забыл. Он бегал, жадно копил деньги — и нельзя было понять, во что больше он влюблен: в свою беготню или в те монетки, что собирал за нее. Благо­по­лучно и с виду даже счаст­ливо прора­ботал он так с полгода.

И вот сидел он как-то утром, вместе с другими рикшами, под баньяном, когда у одного из бунгало пока­зался человек в белом — евро­пеец, англи­чанин. Стая рикш нале­тела на него, но человек, грозно взмахнув тростью, выбрал седьмой номер, он пока­зался ему сильнее прочих. Евро­пеец был невысок и крепок, в золотых очках, с черными корот­кими усами и олив­ковым цветом лица, на котором солнце и болезнь печени уже оста­вили свой смуглый след. Глаза его смот­рели как-то странно, будто ничего не видя, дере­вянный голос его был тверд и спокоен. И рикша понесся на Йорк-Стрит, лавируя среди других рикш, бегущих взад и вперед.

Был конец марта, самое знойное время. Уже с утра было жарко, как в полдень. Но рикша бежал быстро, и ещё ни одной капли пота не было на его спине. В самом конце улицы он вдруг оста­но­вился, и англи­чанин удив­ленно услышал: «Бетель». Не ответив, он ударил рикшу тростью по лопаткам, но тот только дернул плечом и стрелой полетел к лавкам. «Не убивай, не воруй, не прелю­бо­дей­ствуй, не лги и ничем не опья­няйся», — запо­ведал Возвы­шенный. Но смутно звучали эти запо­веди в сердце рикши... Сунув бетель в рот, рикша опять побежал по направ­лению в город (Форт, как назы­вают его англи­чане). Англи­чанин рассе­янно смотрел вокруг...

Возле старого голланд­ского здания они оста­но­ви­лись. Англи­чанин ушел пить чай и курить сигару, а рикша бросил оглобли и сел у дерева дожи­даться его. О чем думал этот юноша, уже вкусивший самой сильной отравы — любви к женщине? Мара ранит, но Мара и зале­чи­вает раны; Мара выры­вает что-то из рук чело­века, но Мара и разжи­гает чело­века снова схва­тить отнятое...

Затем англи­чанин долго бродил по улицам; а рикша ходил позади англи­ча­нина, возя за собой свою коля­сочку. В полдень англи­чанин ушел в паро­ходную контору, а рикша купил дешевых папирос и выкурил пять штук подряд. Сладко одур­ма­ненный, сидел он против конторы и смотрел на своего седока и других англичан, обсуж­давших обед в честь прибытия паро­хода из Европы.

До обеда, до вечера было ещё далеко. И опять побежал рикша, — на этот раз к отелю, — и опять, как собака, сел на мостовую, смотря на толпу только что прибывших из Европы, у каждого из которых в душе было то, что застав­ляет чело­века жить и желать слад­кого обмана жизни. А рикше, рожден­ному на земле первых людей, разве не вдвойне был сладок этот обман? Разве та, что пропала в этом городе, была хуже женщин в белых нарядах, идущих мимо него и пробуж­да­ющих вожде­ление? У нее была смуглая кожа и круглые сияющие глаза, в которых детская робость уже смеши­ва­лась с радостным любо­пыт­ством жизни, с зата­енной женствен­но­стью, нежной и страстной. Вскочив с места, рикша побежал в ближайший бар, где вытянул целый стакан виски. Смешав этот огонь с бетелем, он обес­печил себя блаженным возбуж­де­нием до самого вечера.

Пьян был и англи­чанин, выйдя из отеля. Не зная, как убить время, он приказал везти себя сперва на почту, где опустил в ящик три открытки; от почты — к саду Гордона, куда даже не зашел, а потом — куда глаза глядят: к Черному Городу, к рынку, к реке Келани. И пошел, пошел мотать его пьяный и с головы до ног мокрый рикша, возбуж­денный ещё и надеждой полу­чить целую кучу центов. Он бежал в самую жару в угоду англи­ча­нину, не знав­шему, как дотя­нуть до обеда, точно спасаясь от кого-то... Потом англи­чанин приказал вернуться в Форт, побрился, купил сигары, сходил в аптеку... Рикша, мокрый, поху­девший, смотрел на него уже непри­яз­ненно, глазами собаки, чувству­ющей приступы бешен­ства... В шестом часу он побежал к бунгало англи­ча­нина, мимо баньяна, под которым сидел ещё утром в жажде зара­ботка от этих беспо­щадных и зага­дочных белых людей, в упрямой надежде на счастье. В течение полу­часа рикша отдыхал, пока англи­чанин пере­оде­вался к обеду. Сердце у него коло­ти­лось как у отрав­лен­ного, губы побе­лели, черты лица обост­ри­лись, глаза ещё больше почер­нели и расши­ри­лись.

Солнце меж тем зака­ти­лось. Пожилая девушка сидела на террасе. Увидев её с улицы, во двор зашел старик-индус, немой закли­на­тель змей. Старик уже вынимал из-за пояса свою трост­ни­ковую дудку, как рикша вскочил и криками прогнал его. Уже в темноте вышел англи­чанин, и рикша покорно кинулся к оглоблям...

Была ночь, когда он подбежал к боль­шому ярко осве­щен­ному двух­этаж­ному дому, большой балкон кото­рого уже белел скатертью длин­ного стола и смокин­гами сидевших за ним. Рикша номер семь подлетел к балкону. Гость выскочил из коля­сочки, а рикша понесся вокруг дома, чтобы попасть во двор, к другим рикшам, и, обегая дом, вдруг шарах­нулся назад, точно его ударили в лицо палкой: из окна второго этажа — в япон­ском хала­тике крас­ного шелка, в тройном ожерелье из рубинов, в золотых широких брас­летах — на него глядела круг­лыми сияю­щими глазами его пропавшая невеста. Она не могла видеть его внизу, в темноте, но он сразу узнал её.

Сердце его не разо­рва­лось, оно было слишком молодо и сильно. Постояв с минуту, он присел под вековой смоков­ницей и смотрел на стоявшую в раме окна, до тех пор, пока она не ушла. А затем он вскочил, схватил оглобли и пустился бежать, — на этот раз уже твердо зная, куда и зачем. «Проснись! — кричали в нем тысячи беззвучных голосов его предков. — Стряхни с себя обольщения Мары, сон этой краткой жизни! Тебе ли спать, отрав­лен­ному ядом. Все скорби от любви — убей её! Недолгий срок пребу­дешь ты в покое отдыха, пока снова не пере­ро­дишься в тысяче вопло­щений».

Рикша забежал в одну из лавочек, жадно съел чашечку риса и кинулся дальше. Он знал, где живет тот старик-индус... Рикша вбежал в хижину, а назад выскочил с большой коробкой от сигар. Он заплатил за нее большую цену, и то, что в ней лежало, шуршало и стукало в крышку тугими коль­цами.

Зачем-то захватив с собой коля­сочку, он прибежал на пустой плац Голь-Фэса, темневший под звездным небом. Он в последний раз бросил тонкие оглобли и сел уже не на землю, а на скамью, сел смело, как белый человек. За свой фунт он потре­бовал самую маленькую и самую смер­то­носную. Она была сказочно красива и необык­но­венно злобна, особенно после того, как её помо­тали в дере­вянной коробке. Укус её огненно жгуч и с головы до ног прон­зает все тело неска­занной болью. Ощутив этот огненный удар, рикша колесом пере­вер­нулся на скамье. Он потерял сознание, чтобы снова и снова нена­долго прихо­дить в себя, расста­ваясь с жизнью, памятью, зрением, болью, радо­стью, нена­ви­стью и любовью...

Дней через десять, в сумерки перед грозой, к боль­шому русскому паро­ходу, гото­вому уже отплыть, прибыла шлюпка, в которой сидел седок рикши номер семь. Капитан сперва наотрез оказался взять его на борт, но после настой­чивых просьб уступил и поселил в свободную каюту.

Пароход уже снялся с якоря, когда сверк­нула яркая молния. Англи­чанин огля­нулся на свин­цовую даль океана и скрылся в каюте. До обеда он писал что-то в толстой тетради, и выра­жение его лица было тупо, и вместе с тем удив­ленно. Затем оделся к обеду и вышел к команде, которая встре­тила его преуве­ли­ченно любезно, щеголяя друг перед другом знанием англий­ского языка. Он отвечал им не менее любезно, рассказал о своем пребы­вании в Индии, на Яве и на Цейлоне, где захворал печенью и расстроил нервы. Капитан, человек с умными и твер­дыми глазами, во всем стара­ю­щийся быть евро­пейцем, завел речь о коло­ни­альных задачах Европы. Англи­чанин внима­тельно слушал, отвечал складно, будто читал хорошо напи­санную статью. И порой смолкал, прислу­ши­ваясь к шороху волн в темноте за откры­тыми дверями.

Влажно дуло из этой тьмы свободным дыха­нием чего-то от века свобод­ного. Беззвучно и широко распа­хи­ва­лась вокруг паро­хода голубая бездна, чернотой зали­вало гори­зонты — и оттуда, как тяжкий ропот самого творца, ещё погру­жен­ного в довре­менный хаос, доходил мрачный и торже­ственный гул грома. И тогда англи­чанин как бы каменел на минуту.

— В сущности, это страшно! — сказал он своим мертвым, но твердым голосом после одного особенно осле­пи­тель­ного сполоха. — И страшнее всего то, что мы не думаем, не чувствуем, разу­чи­лись чувство­вать, как это страшно — эта бездонная глубина вокруг. Наверное, очень жутко быть капи­таном, но не лучше лежать в каюте, за тончайшей стеной которой всю ночь кипит эта бездонная хлябь... Да, разум наш слабей, чем разум зверя. У зверя, у дикаря есть хотя бы инстинкт, а у нас, евро­пейцев, он выро­дился. Мы ничего не боимся, даже смерти не боимся по-насто­я­щему, ни жизни, ни тайн, ни бездн, нас окру­жа­ющих! Я участник бурской войны, я убивал людей сотнями — и вот нисколько не страдаю от того, что я убийца. Я даже не думаю об этом никогда...

Ветер дул сильнее, черная тьма шумела тяжелее. Чувство­ва­лось, как снизу что-то нарас­тает, припод­ни­мает, потом рассту­па­ется. Команда вышла. Остался один капитан.

— Нам страшно только то, — сказал англи­чанин, — что мы разу­чи­лись чувство­вать страх! Бога в Европе давно уже нет. Мы, при всей своей дело­ви­тости и жадности, как лед холодны и к жизни, и к смерти: если и боимся её, то рассудком. Мы, спасаясь от собственной тупости и пустоты, бродим по всему миру, притворно им востор­гаясь. Но только здесь, на земле древ­ней­шего чело­ве­че­ства, в этом поте­рянном нами эдеме, который мы назы­ваем нашими коло­ниями и жадно ограб­ляем, среди грязи, чумы и цветных людей, обра­щенных нами в скотов, только здесь чувствуем в неко­торой мере жизнь, смерть, боже­ство. Пора­бо­щение мы, люди желез­ного века, назы­ваем нашими коло­ни­аль­ными зада­чами. И когда этот дележ придет к концу, когда в мире воца­рится какой-нибудь новый Рим, англий­ский или немецкий, тогда повто­рится Апока­липсис... Будда, гово­ривший: «О вы, князья, обра­ща­ющие друг против друга жадность свою, нена­сытно потвор­ству­ющие своим похотям!», понял, что значит жизнь Личности в этом мире, который мы не пости­гаем, — и ужас­нулся. Мы же возносим нашу Личность превыше небес, сосре­до­то­чи­ваем в ней весь мир, что бы там ни гово­рили о брат­стве и равен­стве, — и вот только в океане, где чувствуешь, как раство­ря­ется человек в этом страшном Все-Едином, — только там пони­маем в слабой мере, что значит эта наша Личность...

— Знаете ли вы, — спросил он капи­тана, — буддий­скую легенду о вороне? Слон бежал с горы к океану; он бросился в волны, и ворон, томимый «жела­нием», кинулся за ним. Слон захлеб­нулся, и ворон стал жадно клевать его тушу. Когда же очнулся, то увидал, что отнесло его далеко в море, и закричал ворон жутким голосом, тем, кото­рого так чутко ждет Смерть... Ужасная легенда!

Из темноты разда­лись звуки склянки. Капитан, посидев из приличия ещё минут пять, ушел. Ушел и лакей. Англи­чанин потушил свет. Во мраке шум волн сразу стал как будто слышнее, сразу раскры­лось звездное небо. Пароход пере­ва­ли­вался с одной волны на другую, и в снастях его носи­лись то в бездну кверху, то в бездну книзу, Канопус, Ворон, Южный Крест, по которым ещё мель­кали отдельные сполохи.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 2.41 ms