Мрамор

Краткое содержание рассказа
Читается за 8 минут(ы)

Во втором веке после нашей эры в камере тюрьмы сидят два чело­века — Туллий Варрон и Публий Марцелл. Тюрьма распо­ла­га­ется в огромной стальной башне, около кило­метра высотой, и камера Публия и Туллия распо­ла­га­ется примерно на высоте семьсот метров. Туллий и Публий не совер­шали никаких преступ­лений, но по законам Империи, уста­нов­ленным импе­ра­тором Тибе­рием, они отбы­вают пожиз­ненное заклю­чение. Законы эти осно­вы­ва­ются на стати­стике, согласно которой во все времена в местах заклю­чения нахо­дится около 6,7 процента от числа насе­ления любой страны. Импе­ратор Тиберий сократил это число до 3 процентов, отменил смертную казнь и издал указ, по кото­рому 3 процента должны сидеть пожиз­ненно, неза­ви­симо от того, совершил ли конкретный человек преступ­ление или нет, а опре­де­ляет, кому сидеть, — компьютер.

Камера Туллия и Публия пред­став­ляет собой «нечто среднее между одно­ком­натной квар­тирой и кабиной косми­че­ского корабля». Посреди камеры — стальная опора Башни, прохо­дящая по всей высоте, в поме­щении камеры она деко­ри­ро­вана под дори­че­скую колонну. Внутри её распо­ла­га­ется лифт и шахта мусо­ро­про­вода. Тела умерших узников спус­кают в мусо­ро­провод, внизу кото­рого распо­ло­жены стальные ножи сечки, а еще ниже — живые кроко­дилы. Все это служит мерами предот­вра­щения побегов из тюрьмы. С помощью лифта, распо­ло­жен­ного внутри трубы, в камеры пода­ется все необ­хо­димое, а также то, что зака­зы­вают заклю­ченные, отходы удаля­ются через мусо­ро­провод. Внутри камеры на стел­лажах и в нишах стоят мраморные бюсты клас­си­че­ских писа­телей и поэтов.

Туллий по проис­хож­дению римлянин, а Публий — уроженец провинции, варвар, как назы­вает его сока­мерник. Это не только харак­те­ри­стика их проис­хож­дения, но и харак­те­ри­стика миро­ощу­щения. Римлянин Туллий не проте­стует против своего поло­жения, но это озна­чает не смирение с участью, а отно­шение к ней как форме бытия, наиболее адек­ватной его сущности, ибо отсут­ствие простран­ства компен­си­ро­вано избытком Времени. Туллий стои­чески спокоен и не ощущает утраты того, что оста­лось за стенами тюрьмы, так как не привязан ни к чему и ни к кому. Такое отно­шение к миру он считает достойным насто­я­щего римля­нина, и его раздра­жает привя­зан­ность Публия к житей­ским насла­жде­ниям. Это назы­вает он варвар­ством, меша­ющим постичь истинный смысл жизни, который заклю­ча­ется в том, чтобы слиться со Временем; изба­виться от санти­ментов, любви, нена­висти, от самой мысли о свободе. Это и должно привести к слиянию со Временем, раство­рению в нем. Туллия не раздра­жает одно­об­разие тюрем­ного распо­рядка, так как истинный римлянин, по его мнению, не ищет разно­об­разия, но, напротив, жаждет едино­об­разия, потому что смотрит на все sup sреcie aeternitatis. Идея Рима в его пони­мании — все дово­дить до логи­че­ского конца — и дальше. Все иное назы­вает он варвар­ством.

Время в камере проходит в посто­янных пики­ровках Туллия и Публия, во время которых Туллий упре­кает Публия за его стрем­ление на свободу, которое он также считает прояв­ле­нием варвар­ства. Побег — это выход их Истории в Антро­по­логию, «или лучше: из Времени — в историю». Идея Башни — это борьба с простран­ством, «ибо отсут­ствие простран­ства есть присут­ствие Времени». Потому, считает он, Башня так нена­вистна Публию, что страсть к простран­ству — суть варвар­ства, в то время как истинно римской преро­га­тивой явля­ется стрем­ление познать чистое Время. Туллий не стре­мится на свободу, хотя считает, что выбраться из тюрьмы возможно. Но именно стрем­ление к возмож­ному и отвра­ти­тельно для римля­нина. Публию же, по мысли Туллия, проще, как варвару, стать христи­а­нином, чем римля­нином, потому что из жалости к себе он мечтает либо о побеге, либо о само­убий­стве, но и то и другое, на его взгляд, отдает идеей вечной жизни.

Туллий пред­ла­гает Публию пари на снотворное, которое поло­жено узникам, что он осуще­ствит побег. Пока Публий спит, Туллий, оставив в камере только бюсты Овидия и Горация, сбра­сы­вает в мусо­ро­провод остальные мраморные изва­яния, в расчете, что они своей тяже­стью, увели­ченной уско­ре­нием свобод­ного падения с высоты семьсот метров, разрушат ножи сечки и убьют кроко­дилов. Потом он запи­хи­вает в мусо­ро­провод матрас и подушки и заби­ра­ется туда сам.

Проснув­шись, Публий заме­чает в камере что-то неладное и обна­ру­жи­вает отсут­ствие бюстов. Он заме­чает, что Туллий исчез, но не может этому пове­рить, осознав случив­шееся. Публий начи­нает думать о новом сока­мер­нике и по внут­рен­нему теле­фону сооб­щает претору, то есть тюрем­щику, об исчез­но­вении Туллия Варрона. Но выяс­ня­ется, что претору это уже известно, так как Туллий сам позвонил ему из города и сообщил, что возвра­ща­ется домой, то есть в Башню. Публий в смятении, и в этот момент в камере появ­ля­ется Туллий, к изум­лению Публия, который не может понять, почему Туллий, удачно осуще­ствив побег, вернулся, но тот отве­чает, что только затем, чтобы дока­зать, что выиграл пари, и полу­чить выиг­ранное снотворное, которое, в сущности, и есть свобода, а свобода тем самым — снотворное. Но Публию чужды эти пара­доксы. Он уверен, что если бы сам сбежал, то уж ни за что не вернулся бы, а теперь одним способом побега стало меньше. Но Туллий уверяет, что побег всегда возможен, но это дока­зы­вает только то, что система несо­вер­шенна. Такая мысль может устроить варвара, но не его, римля­нина, стре­мя­ще­гося к абсо­люту. Он требует отдать ему выиг­ранное снотворное. Публий просит расска­зать, как ему удалось бежать из Башни, и Туллий откры­вает ему меха­низм побега и говорит, что идею подсказал как раз ему флакон со снотвор­ными таблет­ками, имеющий, как и мусо­ро­провод, цилин­дри­че­скую форму. Но Публий хочет бежать из тюрьмы не как места жизни, а как места смерти. Свобода ему нужна, потому что она «есть вари­ации на тему смерти». Но, по мысли Туллия, главный недо­статок любого простран­ства, и в том числе этой камеры, заклю­ча­ется в том, что в нем суще­ствует место, в котором нас не станет, время же лишено недо­статков, потому у него есть все, кроме места. И поэтому его не инте­ре­сует ни где он умрет, ни когда это произойдет. Его инте­ре­сует только, «сколько часов бодр­ство­вания пред­став­ляет собой минимум, необ­хо­димый компью­теру для опре­де­ления» состо­яния чело­века как бытия. То есть для опре­де­ления, жив ли он. И сколько таблеток снотвор­ного он «должен единовре­менно принять, дабы обес­пе­чить этот минимум». Это макси­мальное бытие вне жизни, считает он, действи­тельно поможет ему уподо­биться Времени, «то есть его ритму». Публий недо­уме­вает, зачем Туллию столько времени спать, если заклю­чение их — пожиз­ненное. Но Туллий отве­чает, что «пожиз­ненно пере­ходит в посмертно. И если это так, то и посмертно пере­ходит в пожиз­ненно... То есть при жизни суще­ствует возмож­ность узнать, как будет там... И римлянин такой шанс упус­кать не должен».

Туллий засы­пает, а Публий пуга­ется пред­сто­ящих семна­дцати часов одино­че­ства, но Туллий утешает его тем, что, проснув­шись, расскажет, что видел... про Время... Он просит придви­нуть к нему поближе бюсты Горация и Овидия и в ответ на упреки Публия, что мраморные клас­сики ему дороже чело­века, заме­чает, что человек одинок, как «мысль, которая забы­ва­ется».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 2.412 ms