Котик Летаев

Краткое содержание рассказа
Читается за 10 минут(ы)

Здесь, на круто­се­кущей черте, в прошлое бросаю я долгие и немые взоры. Первые миги сознания на пороге трех­летия моего — встают мне. Мне трид­цать пять лет. Я стою в горах, среди хаоса круто­рогих скал, громоз­дя­щихся глыб, отблесков алма­зя­щихся вершин. Прошлое ведомо мне и клубится клубами событий. Мне встает моя жизнь от ущелий первых младен­че­ских лет до крутизн этого само­оозна­ю­щего мига и от крутизн его до пред­смертных ущелий — сбегает Грядущее. Путь нисхож­дения страшен. Через трид­цать пять лет вырвется у меня мое тело, по стрем­нинам сбежав, изольется ледник водо­па­дами чувств. Само­со­знание мне обна­жено; я стою среди мертвых опавших понятий и смыслов, рассу­дочных истин. Архи­тек­то­ника смыслов осмыс­ли­лась ритмом. Смысл жизни — жизнь; моя жизнь, она — в ритме годин, мимике мимо летящих событий. Ритмом зажглась радуга на водо­метных каплях смыслов. К себе, младенцу, обращаю я взор свой и говорю: «Здрав­ствуй, ты, странное!»

Я помню, как первое «ты — еси» слага­лось мне из безоб­разных бредов. Сознания еще не было, не было мыслей, мира, и не было Я. Был какой-то растущий, вихревой, огневой поток, рассы­пав­шийся огнями красных карбун­кулов: летящий стре­ми­тельно. Позже — откры­лось подобие, — шар, устрем­ленный вовнутрь; от пери­ферии к центру неслось ощуще­ниями, стре­мясь осилить беско­нечное, и сгорало, изне­мо­гало, не осиливая.

Мне гово­рили потом, у меня был жар; долго болел я в то время: скар­ла­тиной, корью...

Мир, мысли, — накипь на ставшем Я, еще не сложи­лось сознание мне; не было разде­ления на «Я» и «не-Я»; и в безоб­разном мире рожда­лись первые образы — мифы; из дыша­щего хаоса — как из вод скаля­щиеся громады суши — просту­пала действи­тель­ность. Головой я просу­нулся в мир, но ногами еще был в утробе; и змеи­лись ноги мои: змее­но­гими мифами обступал меня мир. То не был сон, потому что не было пробуж­дения, я еще не проснулся в действи­тель­ность. То было загля­ды­вание назад, себе за спину убега­ю­щего сознания. Там подсмотрел я в кровавых разливах красных карбун­кулов нечто бегущее и влипа­ющее в меня; со старухой связа­лось мне это, — огненно-дышащей, с глазами презлыми. Спасался от насти­га­ющей старухи я, мучи­тельно силился оторваться от нее.

Пред­ставьте себе храм; храм тела, что восстанет в три дня. В стре­ми­тельном беге от старухи я врываюсь в храм — старуха оста­лась снаружи, — под сводами ребер вхожу в алтарную часть; под непо­вто­римые извивы купола черепа. Здесь остаюсь я и вот, слышу крики: «Идет, уже близко!» Идет Он, иерей, и смотрит. Голос: «Я...» Пришло, пришло — «Я...».

Вижу крылья раски­нутых рук: нам знаком этот жест и дан, конечно, в разбросе распах­нутом дуг надбровных...

Квар­тирой отчет­ливо просу­нулся мне внешний мир; в первые миги сознания встают: комнаты, кори­доры, в которые если всту­пишь, то не вернешься обратно; а будешь охвачен пред­ме­тами, еще не ясно какими. Там, среди кресел в серых чехлах, встает мне в табачном дыму лило бабушки, прикрыт чепцом голый череп её, и что-то грозное в облике. В темных лаби­ринтах кори­доров там топотом прибли­жа­ется доктор Дори­онов, — быко­го­ловым мино­тавром пред­став­ля­ется он мне. Мне роится мир колы­ха­ниями летящих линий на рисунках обой, обсту­пает меня змее­но­гими мифами. Пере­живаю ката­комбный период; прони­цаемы стены, и, кажется, рухни они, — в ребрах пирамид пред­станет пустыня, и там: Лев. Помню я отчет­ливо крик: «Лев идет»; косматую гриву и пасти оскал, громадное тело среди желте­ющих песков. Мне потом гово­рили, что Лев — сенбернар, на Соба­чьей площадке к игра­ющим детям подходил он. Но позже дума­лось мне: то не был сон и не действи­тель­ность. Но Лев был; кричали: «Лев идет», — и Лев шел.

Жизнь — рост; в наро­стах стано­вится жизнь, в безоб­разии первый нарост мне был — образ. Первые образы-мифы: человек — с бабушкой связался мне он, — старуха, в ней виде­лось мне что-то от хищной птицы, — бык и лев....

Квар­тирой просу­нулся мне внешний мир, я стал жить в ставшем, в отва­лив­шейся от меня действи­тель­ности. Комнаты — кости древних существ, мне ведомых; и память о памяти, о доте­лесном жива во мне; отсвет её на всем.

Мне папа, летящий в клуб, в универ­ситет, с красным лицом в очках, явля­ется огненным Гефе­стом, грозит он кинуть меня в пучину безоб­раз­ности. В зеркалах глядит бледное лицо тети Доги, беско­нечно отра­жаясь; в ней — дурной беско­неч­ности звук, звук пада­ющих из крана капель, — что-то те-ти-до-ти-но. В детской живу я с нянюшкой Алек­сан­дрой. Голоса её не помню, — как немое правило она; с ей жить мне по закону. Темным кори­дором проби­раюсь на кухню с ей, где раскрыта печи огненная пасть и кухарка наша кочергой сража­ется с огненным змеем. И мне кажется, трубо­чи­стом спасен я был от крас­ного хаоса пламенных языков, через трубу был вытащен в мир. По утрам из кроватки смотрю я на шкафчик корич­невый, с темными разво­дами сучков. В руби­новом свете лампадки вижу икону: скло­ни­лись волхвы, — один черный совсем — это мавр, говорят мне, — над дитятей. Мне знаком этот мир; мне продол­жи­лась наша квар­тира в арбат­скую Троицкую церковь, здесь в голубых клубах ладан­ного дыма глаголил Золотой Горб, вещала Седая Древ­ность и голос слышал я: «Благо­слови, владыко, кадило».

Сказкой продол­жился миф, бала­ганным Петрушкой. Уже нет няни Алек­сандры, гувер­нантка Раиса Ивановна читает мне о королях и лебедях. В гостиной поют, полусон меша­ется со сказкой, а в сказку влива­ется голос.

Понятий еще не выра­бо­тало сознание, я мета­фо­рами мыслю; мне обморок: то — куда падают, прова­ли­ва­ются; наверное, к Пфеф­феру, зубному врачу, что живет под нами. Папины небы­лицы, страшное бу-бу-бу за стеной Христо­фора Христо­фо­ро­вича Помпула, — он все в Лондоне ищет стати­сти­че­ские данные и, уверяет папа, ломает ландо москов­ских извоз­чиков: Лондон, наверное, и есть ландо, пугают меня. Голос довре­менной древ­ности еще внятен мне, — тита­нами обора­чи­ва­ется память о ней, память о памяти.

Понятия — щит от титанов...

Ощупями космоса я смотрю в мир, на москов­ские дома из окон арбат­ского нашего дома.

Этот мир разру­шился в миг и раздви­нулся в безбреж­ность в Касья­ново, — мы летом в деревне. Комнаты канули; встали — пруд с темной водой, купальня, пере­жи­вание грозы, — гром — скоп­ление элек­три­че­ства, успо­ка­и­вает папа, — нежный агатовый взгляд Раисы Ивановны...

Вновь в Москве — тесной теперь пока­за­лась квар­тирка наша.

Наш папа мате­матик, профессор Михаил Васи­льевич Летаев, книгами уставлен его кабинет; он все вычис­ляет. Мате­ма­тики ходят к нам; не любит их мама, боится — и я стану мате­ма­тиком. Откинет локоны мне со лба, скажет — не мой лоб, — второй мате­матик! — страшит её преж­девре­менное развитие мое, и я боюсь разго­ва­ри­вать с папой. По утрам, дура­чась, ласкаюсь я к маме — Ласковый Котик!

В оперу, на бал, уезжает мама в карете с Полик­сеной Бори­совной Блещен­ской, про жизнь свою в Петер­бурге расска­зы­вает нам. Это не наш мир, другая вселенная; пустым назы­вает его папа: «Пустые они, Лизочек...»

По вечерам из гостиной мы с Раисой Ивановной слышим музыку; мама играет. Комнаты напол­ня­ются музыкой, звуча­нием сфер, открывая таимые смыслы. Мне игрою продол­жи­лась музыка.

В гостинной я слышал топоты ног, устра­и­вался «вертеп», и фигурка Рупрехта из сени зеленой ели пере­бра­лась на шкафчик; долго смот­рела на меня со шкаф­чика, куда-то зате­ря­лась потом. Мне игрою продол­жи­лась музыка, Рупрехтом, клоуном красно-желтым, пода­ренным мне Соней Дадар­ченко, красным червячком, связанным Раисой Ивановной — jakke — змеей Якке.

Мне папа принес уже библию, прочел о рае, Адаме, Еве и змее — красной змее Якке. Я знаю: и я буду изгнан из рая, отни­мется от меня Раиса Ивановна — что за нежности с ребенком! Родили бы своего! — Раисы Ивановны больше нет со мной. «Вспо­минаю утекшие дни — не дни, а алмазные празд­ники; дни теперь — только будни».

Удив­ляюсь закатам, — в кровавых расколах небо красным залило все комнаты. До ужаса узнанным диском огромное солнце тянет к нам руки...

О духах, духов­никах, духовном слышал я от бабушки. Мне ведомо стало дыхание духа; как в перчатку рука, входил в сознание дух, вырастал из тела голубым цветком, раскры­вался чашей, и кружи­лась над чашей голубка. Остав­ленный Котик сидел в крес­лице, — и порхало над ним Я в трепете крыльев, озаренное Светом; появ­лялся Наставник — и ты, нерож­денная королевна моя, — была со мною; мы встре­ти­лись после и узнали друг друга...

Я духовную ризу носил: обле­кался в одежду из света, крыльями хлопали два полу­кружия мозга. Невы­ра­зимо сознание духа, и я молчал.

Мне невнятен стал мир, опустел и остыл он. «О распятии на кресте уже слышал от папы я. Жду его».

Миг, комната, улица, деревня, Россия, история, мир — цепь расши­рений моих, до этого само­со­зна­ю­щего мига. Я знаю, распиная себя, буду вторично рождаться, проло­мится лед слов, понятий и смыслов; вспыхнет Слово как солнце — во Христе умираем, чтобы в Духе воскрес­нуть.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 2.575 ms