Манфред

Краткое содержание рассказа
Читается за 11 минут(ы)

Ставшая дебютом Байрона-драма­турга фило­соф­ская трагедия «Манфред», пожалуй, наиболее глубокое и значимое (наряду с мисте­рией «Каин», 1821) из произ­ве­дений поэта в диало­ги­че­ском жанре, не без осно­ваний счита­ется апофе­озом байро­нов­ского песси­мизма. Болез­ненно пере­жи­ва­емый писа­телем разлад с британ­ским обще­ством, в конечном счете побу­дивший его к добро­воль­ному изгнанию, неот­вра­тимо углуб­ляв­шийся кризис в личных отно­ше­ниях, в котором он сам порою склонен был усмат­ри­вать нечто фатально пред­опре­де­ленное, — все это нало­жило неиз­гла­димый отпе­чаток «мировой скорби» на драма­ти­че­скую поэму (скеп­ти­чески отно­сив­шийся к дости­же­ниям совре­мен­ного ему англий­ского театра, Байрон не раз подчер­кивал, что писал её для чтения), в которой наиболее зоркие из совре­мен­ников — не исключая и самого вели­кого немца — усмот­рели роман­ти­че­ский аналог гетев­ского «Фауста».

Никогда еще непред­ска­зу­емый автор «Чайльд Гарольда», «Гяура» и «Еврей­ских мелодий» не был столь мрачно-вели­че­ствен, так «космичен» в своем презрении к обыва­тель­скому уделу боль­шин­ства, и в то же время так беспо­щаден к немногим избранным, чья неукро­ти­мость духа и вечное иска­тель­ство обре­кали их на пожиз­ненное одино­че­ство; никогда еще его образы так не похо­дили своей отчуж­денной масштаб­но­стью на заоб­лачные выси и недо­ступные хребты Берн­ских Альп, на фоне которых созда­вался «Манфред» и на фоне которых разво­ра­чи­ва­ется его действие. Точнее, финал необы­чайно широко набро­сан­ного конфликта, ибо в драма­ти­че­ской поэме, охва­ты­ва­ющей, по суще­ству, последние сутки суще­ство­вания глав­ного героя (хроно­ло­ги­чески оно «зави­сает» где-то между XV и XVIII столе­тиями), важнее, чем где-либо еще у Байрона, роль предыс­тории и подтекста. Для автора — а, следо­ва­тельно, и для его ауди­тории — мону­мен­тальная фигура Манфреда, его томление духа и несги­ба­емое бого­бор­че­ство, его отча­янная гордыня и столь же неис­це­лимая душевная боль явились логи­че­ским итогом целой галереи судеб роман­ти­че­ских бунтарей, вызванных к жизни пылкой фанта­зией поэта.

Поэма откры­ва­ется, как и гетев­ский «Фауст», подве­де­нием пред­ва­ри­тельных — и неуте­ши­тельных — итогов долгой и бурно прожитой жизни, только не перед лицом надви­га­ю­щейся кончины, а перед лицом беспро­светно унылого, не освя­щен­ного высокой целью и беско­нечно одино­кого суще­ство­вания. «Науки, фило­софию, все тайны / Чудес­ного и всю земную мудрость — /Я все познал, и все постиг мой разум: / Что пользы в том?» — размыш­ляет разу­ве­рив­шийся в ценно­стях интел­лекта анахорет-черно­книжник, пуга­ющий слуг и просто­лю­динов своим нелю­димым образом жизни. Един­ственное, чего еще жаждет уставший искать и разо­ча­ро­вы­ваться гордый феодал и наде­ленный таин­ственным знанием запре­дель­ного отшельник, — это конца, забвения. Отча­яв­шись обрести его, он вызы­вает духов разных стихий: эфира, гор, морей, земных глубин, ветров и бурь, тьмы и ночи — и просит пода­рить ему забвение. «Забвение неве­домо бессмертным», — отве­чает один из духов; они бессильны. Тогда Манфред просит одного из них, бесте­лесных, принять тот зримый образ, «какой ему пристойнее». И седьмой дух — дух Судьбы — появ­ля­ется ему в облике прекрасной женщины. Узнавший дорогие черты навек поте­рянной возлюб­ленной, Манфред падает без чувств.

Одиноко скита­ю­ще­гося по горным утесам в окрест­но­стях высо­чайшей горы Юнгфрау, с которой связано множе­ство зловещих поверий, его встре­чает охотник за сернами — встре­чает в миг, когда Манфред, приго­во­ренный к вечному прозя­банию, тщетно пыта­ется покон­чить само­убий­ством, бросив­шись со скалы. Они всту­пают в беседу; охотник приводит его в свою хижину. Но гость угрюм и нераз­го­ворчив, и его собе­седник скоро пони­мает, что недуг Манфреда, его жажда смерти — отнюдь не физи­че­ского свой­ства. Тот не отри­цает: «Ты думаешь, что наша жизнь зависит / От времени? Скорей — от нас самих, / Жизнь для меня — безмерная пустыня, / Бесплодное и дикое прибрежье, / Где только волны стонут...»

Уходя, он уносит с собою источник терза­ющей его неуто­лимой муки. Только фее Альп — одной из сонма «власти­телей незримых», чей осле­пи­тельный образ ему удается вызвать закля­тием, стоя над водо­падом в альпий­ской долине, может он дове­рить свою печальную испо­ведь...

С юности чуждав­шийся людей, он искал утоления в природе, «в борьбе с волнами шумных горных рек / Иль с бешеным прибоем океана»; влекомый духом открытия, он проник в заветные тайны, «что знали только в древ­ности». Во всеоружии эзоте­ри­че­ских знаний он сумел проник­нуть в секреты неви­димых миров и обрел власть над духами. Но все эти духовные сокро­вища — ничто без един­ственной сорат­ницы, кто разделял его труды и бдения бессонные, — Астарты, подруги, любимой им и им же погуб­ленной. Мечтая хоть на миг снова свидеться с возлюб­ленной, он просит фею Альп о помощи.

«Фея. Над мерт­выми бессильна я, но если / Ты покля­нешься мне в пови­но­веньи...» Но на это Манфред, никогда ни перед кем не скло­нявший головы, не способен. Фея исче­зает. А он — влекомый дерз­но­венным замыслом, продол­жает свои блуж­дания по горным высям и заоб­лачным чертогам, где обитают власти­тели незри­мого.

Нена­долго мы теряем Манфреда из виду, но зато стано­вимся свиде­те­лями встречи на вершине горы Юнгфрау трех парок, гото­вя­щихся пред­стать перед царем всех духов Ариманом. Три древние боже­ства, управ­ля­ющие жизнью смертных, под пером Байрона рази­тельно напо­ми­нают трех ведьм в шекс­пи­ров­ском «Макбете»; и в том, что они расска­зы­вают друг другу о собственном промысле, слышатся не слишком типичные для фило­соф­ских произ­ве­дений Байрона ноты язви­тельной сатиры. Так, одна из них «...женила дураков, / Восста­нов­ляла падшие престолы / И укреп­ляла близкие к паденью <...> / <...> превра­щала / В безумцев мудрых, глупых — в мудрецов, / В оракулов, чтоб люди прекло­ня­лись / Пред властью их и чтоб никто из смертных / Не смел решать судьбу своих владык / И толко­вать спесиво о свободе...» Вместе с появив­шейся Неме­зидой, богиней возмездия, они направ­ля­ются в чертог Аримана, где верховный прави­тель духов воссе­дает на троне — огненном шаре.

Хвалы пове­ли­телю незримых преры­вает неожи­данно появ­ля­ю­щийся Манфред. Духи призы­вают его просте­реться во прахе перед верховным владыкой, но тщетно: Манфред непо­корен.

Диссо­нанс во всеобщее него­до­вание вносит первая из парок, заяв­ля­ющая, что этот дерзкий смертный не схож ни с кем из своего презрен­ного племени: «Его стра­данья / Бессмертны, как и наши; знанья, воля / И власть его, поскольку совме­стимо / Все это с бренным прахом, таковы, / Что прах ему дивится; он стре­мился / Душою прочь от мира и постигнул / То, что лишь мы, бессмертные, постигли: / Что в знании нет счастья, что наука — / Обмен одних незнаний на другие». Манфред просит Неме­зиду вызвать из небытия «в земле непо­гре­бенную — Астарту».

Призрак появ­ля­ется, но даже всесиль­ному Ариману не дано заста­вить видение заго­во­рить. И только в ответ на страстный, полу­безумный монолог-призыв Манфреда откли­ка­ется, произ­нося его имя. А затем добав­ляет: «Заутра ты поки­нешь землю». И раство­ря­ется в эфире.

В пред­за­катный час в старинном замке, где обитает нелю­димый граф-черно­книжник, появ­ля­ется аббат святого Мориса. Встре­во­женный ползу­щими по округе слухами о странных и нече­стивых заня­тиях, которым преда­ется хозяин замка, он считает своим долгом призвать его «очиститься от скверны пока­я­ньем / И прими­риться с церковью и небом». «Слишком поздно», — слышит он лако­ничный ответ. Ему, Манфреду, не место в церковном приходе, как и среди любой толпы: «Я обуз­дать себя не мог; кто хочет / Повеле­вать, тот должен быть рабом; / Кто хочет, чтоб ничто­же­ство признало / Его своим власти­телем, тот должен / Уметь перед ничто­же­ством смиряться, / Повсюду прони­кать и поспе­вать / И быть ходячей ложью. Я со стадом / Мешаться не хотел, хотя бы мог / Быть вожаком. Лев одинок — я тоже». Оборвав разговор, он спешит уеди­ниться, чтобы еще раз насла­диться вели­че­ственным зрелищем заката солнца — послед­него в его жизни.

А тем временем слуги, робе­ющие перед странным госпо­дином, вспо­ми­нают иные дни: когда рядом с неустра­шимым иска­телем истин была Астарта — «един­ственное в мире суще­ство, / Которое любил он, что, конечно, / Родством не объяс­ня­лось...» Их разговор преры­вает аббат, требу­ющий, чтобы его срочно провели к Манфреду.

Между тем Манфред в одино­че­стве спокойно ждет роко­вого мига. Ворвав­шийся в комнату аббат ощущает присут­ствие могу­ще­ственной нечи­стой силы. Он пыта­ется заклять духов, но тщетно. «Дух. <...> Настало время, смертный, / Смирись. Манфред. Я знал и знаю, что настало. / Но не тебе, рабу, отдам я душу. / Прочь от меня! Умру, как жил, — один». Гордый дух Манфреда, не скло­ня­ю­ще­гося перед властью любого авто­ри­тета, оста­ется неслом­ленным. И если финал пьесы Байрона сюжетно действи­тельно напо­ми­нает финал гетев­ского «Фауста», то нельзя не заме­тить и суще­ствен­ного различия между двумя вели­кими произ­ве­де­ниями: за душу Фауста ведут борьбу ангелы и Мефи­сто­фель, душу же байро­нов­ского бого­борца оборо­няет от сонма незримых сам Манфред («Бессмертный дух сам суд себе творит / За добрые и злые помыш­ленья»).

«Старик! Поверь, смерть вовсе не страшна!» — бросает он на прощание аббату.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 2.387 ms