Плаха

Краткое содержание рассказа
Читается за 21 минут(ы)

Часть первая

В то лето в Моюн­кум­ском запо­вед­нике у волчицы Акбары и волка Ташчай­нара впервые роди­лись волчата. С первым снегом насту­пила пора охоты, но откуда было знать волкам, что их исконная добыча — сайгаки — будет нужна для попол­нения плана мясо­сдачи, и что кто-то пред­ложит исполь­зо­вать для этого «мясные ресурсы» запо­вед­ника.

Когда волчья стая окру­жила сайгаков, внезапно появи­лись верто­лёты. Кружась в воздухе, они гнали испу­ганное стадо в сторону главной силы — охот­ников на «уазиках». Бежали и волки. В конце погони из волков в живых оста­лись только Акбара и Ташчайнар (двое их волчат погибли под копы­тами безумной массы, третьего застрелил один из охот­ников). Им, усталым и изра­ненным, хоте­лось поскорее оказаться в родном логове, но и возле него были люди, соби­равшие сайгачьи трупы — план мясо­сдачи дал этим бездомным шанс подза­ра­бо­тать.

Старшим в компании был Обер, в прошлом стар­шина дисци­пли­нар­ного бата­льона, сразу после него — Мишка-Шабашник, тип «бычьей свире­пости», а самое низкое поло­жение зани­мали бывший артист област­ного театра Гамлет-Галкин и «абориген» Узюкбай. В их военном везде­ходе среди холодных туш сайгаков лежал связанным Авдий Калли­стратов, сын покой­ного дьякона, изгнанный за ересь из духовной семи­нарии.

В ту пору он работал внештатным сотруд­ником областной комсо­моль­ской газеты: статьи с его непри­выч­ными рассуж­де­ниями нрави­лись чита­телям, и газета охотно их печа­тала. Со временем Авдий наде­ялся выска­зать на стра­ницах газеты свои «ново­мыс­лен­ни­че­ские пред­став­ления о Боге и чело­веке в совре­менную эпоху в проти­вовес догма­ти­че­ским посту­латам арха­ич­ного веро­учения», но он не понимал, что против него были не только неиз­ме­ня­емые веками церковные посту­латы, но и могучая логика науч­ного атеизма. Тем не менее, «в нём горел свой огонь».

У Авдия было бледное высокое чело. Серые глаза навы­кате отра­жали непокой духа и мысли, а волосы до плеч и кашта­новая бородка прида­вали лицу благостное выра­жение. Мать Авдия умерла в раннем детстве, а отец, вложивший в воспи­тание сына всю душу, — вскоре после того, как тот поступил в духовное училище. «И, возможно, в том была милость судьбы, ибо он не перенёс бы той ерети­че­ской мета­мор­фозы, которая случи­лась с его сыном». Авдия после смерти отца выгнали из маленькой служебной квар­тирки, в которой он прожил всю жизнь.

Тогда и состо­я­лась его первая поездка в Среднюю Азию: газета дала задание просле­дить пути проник­но­вения нарко­тика анаши в моло­дежную среду евро­пей­ских районов страны. Чтобы выпол­нить задание, Авдий присо­еди­нился к компании «гонцов за анашой». Гонцы отправ­ля­лись за анашой в Примо­юн­кум­ские степи в мае, когда цветёт конопля. Их группы форми­ро­ва­лись на Казан­ском вокзале в Москве, куда съез­жа­лись гонцы со всех концов Совет­ского Союза, особенно из портовых городов, где легче было сбыть наркотик. Здесь Авдий узнал первое правило гонцов: поменьше общаться на людях, чтобы в случае провала не выдать друг друга. Обычно гонцы соби­рали соцветия конопли, но самым ценным сырьём был «пластилин» — масса из коноп­ляной пыльцы, которую пере­ра­ба­ты­вали в героин.

Через несколько часов Авдий уже ехал на юг. Он дога­ды­вался, что в этом поезде ехало не меньше десятка гонцов, но знал только двоих, к которым присо­еди­нился на вокзале. Оба гонца прибыли из Мурманска. Самому опыт­ному из них, Петрухе, было лет двадцать, второй, шест­на­дца­ти­летний Лёня, ехал на промысел второй раз, и уже считал себя бывалым гонцом.

Чем больше Авдий вникал в подроб­ности этого промысла, тем больше убеж­дался, что «помимо частных и личных причин, порож­да­ющих склон­ность к пороку, суще­ствуют обще­ственные причины, допус­ка­ющие возмож­ность возник­но­вения этого рода болезней моло­дёжи». Авдий мечтал напи­сать об этом «целый социо­ло­ги­че­ский трактат, а лучше всего открыть дискуссию — в печати и на теле­ви­дении». Из-за своей отре­шён­ности от реальной жизни он не понимал, что «никто не заин­те­ре­сован в том, чтобы о подобных вещах гово­ри­лось в открытую, и объяс­ня­лось это всегда сооб­ра­же­ниями якобы престижа нашего обще­ства», хотя на самом деле всe просто боялись риско­вать своим служебным поло­же­нием. Авдий был свободен от этого страха и жаждал помочь этим людям «личным участием и личным примером дока­зать им, что выход из этого пагуб­ного состо­яния возможен лишь через собственное возрож­дение».

На четвёртый день пути на гори­зонте пока­за­лись Снежные горы — знак того, что их путе­ше­ствие почти закон­чено. Гонцам пред­стояло сойти на станции Жалпак-Саз, добраться на попутках до совхоза «Моюн­кум­ский», а дальше идти пешком. Всей опера­цией незримо руко­водил Сам, кото­рого Авдий так и не увидел, но понял, что этот таин­ственный человек очень недо­верчив и жесток. Пере­кусив на станции, Авдий, Петруха и Лёнька отпра­ви­лись дальше под видом сезонных рабочих.

В глухом казах­ском посёлке Учку­дуке, где они оста­но­ви­лись пере­дох­нуть и подра­бо­тать, Авдий встретил девушку, которая вскоре стала главным чело­веком в его жизни. Она подка­тила на мото­цикле к зданию, которое они штука­ту­рили. Особенно запом­ни­лось Авдию соче­тание светлых волос и тёмных глаз, прида­вавшее девушке особенное очаро­вание. Этот визит мото­цик­листки насто­рожил гонцов, и на следу­ющее утро они двину­лись дальше.

Вскоре они набрели на очень густые заросли конопли. Каждый гонец-новичок должен был препод­нести Самому подарок — спичечный коробок «пласти­лина». «Дело оказа­лось немуд­реное, но до предела выма­ты­ва­ющее и по способу варвар­ское. Надо было, раздев­шись догола, бегать по зарослям, чтобы на тело нали­пала пыльца с соцветий». Потом слой пыльцы соскре­бался с тела в виде одно­родной массы. Авдия застав­ляла зани­маться этим только перспек­тива встречи с Самим.

Вскоре они отпра­ви­лись в обратный путь с рюкза­ками, до отказа наби­тыми травой-анашой. Теперь гонцам пред­стояло самое трудное: добраться до Москвы, минуя мили­цей­ские облавы на азиат­ских стан­циях. Снова всей опера­цией руко­водил таин­ственный Сам, и всю дорогу Авдий подго­тав­ливал себя к встрече с ним. У железной дороги, где гонцы должны были сесть в вагон товар­няка, они встре­тили Гришана с двумя гонцами. Увидев его Авдий сразу понял, что это и есть Сам.

Часть вторая

Гришан обладал заурядной внеш­но­стью и напо­минал «загнан­ного в угол хищного зверька, который хочет кинуться, укусить, но не реша­ется и всё-таки храб­рится и прини­мает угро­жа­ющую позу». Он присо­еди­нился к группе Авдия под видом простого гонца. Пого­ворив с Авдием, Гришан быстро понял, что тот принад­лежит к породе «одер­жимых идиотов» и отпра­вился в Моюн­кумы только за тем, чтобы испра­вить то, что одному чело­веку испра­вить невоз­можно. У Авдия и у Гришана были абсо­лютно проти­во­по­ложные жизненные позиции, от которых никто из них отсту­пать не соби­рался. Гришан хотел, чтобы Авдий ушёл и не тревожил гонцов своими рассуж­де­ниями о Боге, Авдий же уйти не мог.

Вечером пришло время садиться на товарняк. Гришан послал двоих людей создать на путях «иллюзию пожара». Заметив разло­женный на рельсах костёр, маши­нист притор­мозил, и вся компания успела заско­чить в пустой вагон. Поезд двинулся в сторону Жалпак-Саза. Вскоре все рассла­би­лись и пустили по кругу само­крутку с травкой. Не курили только Авдий и Гришан. Авдий понял, что Гришан разрешил им «покай­фо­вать» назло ему. Хотя Авдий и делал вид, что ему это безраз­лично, в душе он «возму­щался, страдал от своего бессилия что-либо проти­во­по­ста­вить Гришану».

Всё нача­лось с того, что окон­ча­тельно забал­девший Петруха начал приста­вать к Авдию с пред­ло­же­нием затя­нуться от заму­со­лен­ного бычка. Не выдержав, Авдий схватил бычок и выкинул его в открытую дверь вагона, потом начал вытря­хи­вать туда же коноплю из рюкзака, призывая всех после­до­вать его примеру. Гонцы набро­си­лись на Авдия, «он теперь воочию убедился в свире­пости, жесто­кости, садизме нарко­манов». Один Лёнька пытался разнять деру­щихся. Гришан же смотрел на это, не скрывая своего злорад­ства. Авдий понимал, что Гришан поможет ему, стоит только попро­сить, но попро­сить помощи у Гришана Авдий не мог. В конце концов, изби­того до полу­смерти Авдия выки­нули из движу­ще­гося на полном ходу поезда.

Авдий лежал в кювете возле железной дороги, и виделся ему тот памятный разговор Иисуса с Понтием Пилатом, в котором будущий Мессия тоже не попросил пощады.

Пришёл в себя Авдий ночью, под хлынувшим дождём. Вода запол­нила кювет, и это заста­вило Авдия двигаться. Голова его оста­ва­лась ясной, и он удив­лялся, «какой удиви­тельной ясности и объем­ности мысли осеняют его». Теперь Авдию каза­лось, что он суще­ствует в двух разных эпохах: в насто­ящем времени он пытался спасти своё гибнущее тело, а в прошлом он хотел спасти Учителя, мечась по жарким улицам Иеру­са­лима и сознавая, что все его попытки напрасны.

Авдий пере­ждал ночь под желез­но­до­рожным мостом. Утром он обна­ружил, что его паспорт превра­тился в комок мокрой бумаги, «а из денег более или менее сохра­ни­лись всего две ассиг­нации — двадца­ти­пя­ти­рублевка и десятка», на которые ему пред­стояло добраться до родного Приокска. Под мостом прохо­дила просё­лочная дорога. Авдию повезло — почти сразу его подо­брала попутка и довезла до станции Жалпак-Саз.

У Авдия был настолько ободранный и подо­зри­тельный вид, что на станции его немед­ленно аресто­вали. В мили­цей­ском участке, куда его привели, Авдий с удив­ле­нием увидел почти всю команду гонцов за исклю­че­нием Гришана. Авдий окликнул их, но они сделали вид, что не узнали его. Мили­ци­онер уже хотел отпу­стить Авдия, но тот потре­бовал, чтобы его тоже поса­дили за решётку, заявив, что они пока­ются в своих грехах и тем самым очистятся. Приняв Авдия за сума­сшед­шего, мили­ци­онер вывел его в зал ожидания, попросил уехать отсюда как можно дальше и ушёл. Люди, избившие Авдия, должны были вызвать у него желание отомстить, но вместо этого ему каза­лось, что «пора­жение добыт­чиков анаши — это и его пора­жение, пора­жение несущей добро альтру­и­сти­че­ской идеи».

Между тем Авдию стано­ви­лось всё хуже. Он почув­ствовал, что окон­ча­тельно заболел. Какая-то пожилая женщина заме­тила это, вызвала скорую помощь и Авдий попал в жалпак-сазкую стан­ци­онную боль­ницу. На третий день к нему пришла та самая девушка-мото­цик­листка, которая приез­жала в Учкудук. Девушка, Инга Фёдо­ровна, была знакомой стан­ци­он­ного врача, от которой и узнала о Авдии. Инга зани­ма­лась изуче­нием моюн­кум­ской конопли, история Авдия очень заин­те­ре­со­вала её, и она пришла узнать, не нужны ли ему научные сведения об анаше. Эта встреча стала для Авдия началом «новой эпохи».

Вернув­шись в Приокск, Авдий обна­ружил, что отно­шение редакции к добы­тому им мате­риалу и к нему лично в корне изме­ни­лось. Его очерк не хотели публи­ко­вать, а редак­ци­онные прия­тели отво­дили глаза, встре­чаясь с ним взглядом. Теперь Авдию было легче пере­жить разо­ча­ро­вание, потому что он мог поде­литься своими пробле­мами с Ингой. Она тоже расска­зы­вала Авдию, что разве­лась с мужем — военным лётчиком — сразу после рождения сына. Теперь ребёнок жил в Джам­буле у её роди­телей, и она мечтала забрать его к себе. Осенью Инга плани­ро­вала позна­ко­мить Авдия с сыном и роди­те­лями.

Приехав осенью к Инге, Авдий не застал её дома. В письме, которое Инга оста­вила ему на почте до востре­бо­вания, гово­ри­лось, что её бывший муж хочет через суд отобрать у неё сына, и ей пришлось срочно уехать. Авдий вернулся на вокзал, где его и встретил Кандалов по кличке Обер. Утром следу­ю­щего дня Авдий вместе с «хунтой» отпра­вился на облаву в Моюн­кум­ский запо­ведник.

Истреб­ление сайгаков страшно подей­ство­вало на Авдия, и он, как и тогда, в вагоне, начал «требо­вать, чтобы немед­ленно прекра­тили эту бойню, призывал озве­ревших охот­ников пока­яться, обра­титься к Богу». Это и «послу­жило поводом для расправы». Обер устроил суд, в резуль­тате изби­того до полу­смерти Авдия распяли на корявом саксауле.Потом они сели в машину и уехали.

И приви­де­лось Авдию огромная водная поверх­ность, а над водой — фигура дьякона Калли­стра­това, и послы­шался Авдию его собственный детский голос, чита­ющий молитву. «То подсту­пали конечные воды жизни». А палачи Авдия крепко спали в полу­тора кило­метрах от места казни — они отъе­хали, чтобы оста­вить Авдия в одино­че­стве. На рассвете Акбара и Ташчайнар подкра­лись к своему разо­рён­ному логову и увидели чело­века, вися­щего на саксауле. Ещё живой, человек поднял голову и прошептал волчице: «Ты пришла...». Это были его последние слова. В это время послы­шался шум мотора — это возвра­ща­лись палачи — и волки ушли из моюн­кум­ской саванны навсегда.

Целый год Акбара и Ташчайнар прожили в приал­даш­ских камышах, где у них роди­лось пять волчат. Но вскоре здесь начали строить дорогу к горно­рудной разра­ботке, и древние камыши подо­жгли. И снова волчата погибли, и снова Акбаре и Ташчай­нару пришлось уходить. Последнюю попытку продол­жить род они сделали в Приис­сык­куль­ской котло­вине, и попытка эта завер­ши­лась страшной траге­дией.

Часть третья

В тот день пастух Базарбай Нойгутов нанялся провод­ником к геологам. Проводив геологов и получив 25 рублей и бутылку водки, Базарбай поехал домой напрямик. По дороге не выдержал, спешился у ручья, достал вожде­ленную бутылку и вдруг услышал странный плач. Базарбай огля­делся и обна­ружил в зарослях волчье логово с совсем малень­кими волча­тами. Это было логово Акбары и Ташчай­нара, которые в тот день были на охоте. Не долго думая, Базарбай засунул всех четырёх волчат в седельные сумки и поспешил прочь, чтобы успеть уйти как можно дальше до прихода волков. Волчат этих Базарбай соби­рался продать очень дорого.

Вернув­шись с охоты и не обна­ружив в логове детей, Акбара и Ташчайнар пошли по следу Базарбая. Догнав пастуха, волки попы­та­лись отре­зать ему путь к приозёрью и загнать в горы. Но Базарбаю повезло — на его пути оказа­лась кошара Бостона Уркун­чиева. Этого колхоз­ного пере­до­вика Базарбай нена­видел и зави­довал ему по-чёрному, но теперь выби­рать не прихо­ди­лось.

Хозяина не было дома, и жена Бостона, Гулюмкан, приняла Базарбая как доро­гого гостя. Базарбай немед­ленно потре­бовал водки, разва­лился на ковре, и стал расска­зы­вать про свой сего­дняшний «подвиг». Волчат извлекли из сумок, и полу­то­ра­го­до­валый сынишка Бостона стал с ними играть. Вскоре Базарбай забрал волчат и уехал, а Акбара и Ташчайнар оста­лись возле Босто­нова подворья.

С тех пор возле хозяй­ства Бостона каждую ночь слышался тоск­ливый волчий вой. На следу­ющий день Бостон поехал к Базарбаю, чтобы купить у него волчат. Базарбай встретил его непри­вет­ливо. Всё не нрави­лось ему в Бостоне: и шуба на нём добротная, и конь хороший, и сам он здоровый да ясно­глазый, и жена у него краса­вица. Напрасно Бостон убеждал Базарбая, что волчат нужно вернуть в логово. Не продал он волчат, пору­гался с Бостоном.

В тот день волки навсегда поки­нули своё логово и начали бродить по округе, никого не боясь. «И ещё больше заго­во­рили о них, когда Акбара и Ташчайнар нару­шили волчье табу и стали напа­дать на людей». Об Акбаре и Ташчай­наре «пошла страшная слава», но никто не знал насто­ящей причины волчьей мести, и не подо­зревал «о безыс­ходной тоске матери-волчицы по похи­щенным из логова волчатам». А Базарбай в это время, продав волчат, пропивал деньги и везде хвалился тем, как здорово он отшил Бостона, «этого нераз­об­ла­чён­ного тайного кулака».

А волки снова верну­лись к подворью Бостона. Волчий вой не давал ему уснуть. Невольно вспом­ни­лось тяжёлое детство. Отец Бостона погиб на войне, когда тот учился во втором классе, потом умерла мать, и он, самый младший в семье, был предо­ставлен самому себе. Всего в жизни он добился тяжёлым трудом, поэтому считал, что правда на его стороне, и на хулу внимания не обращал. Только в одном своём поступке он раска­и­вался до сих пор.

Гулюмкан была второй женой Бостона. Он работал и дружил с её покойным мужем Эрна­заром. В то время Бостон доби­вался, чтобы землю, на которой паслись его отары, закре­пили за его бригадой в посто­янное поль­зо­вание. На это никто не согла­шался — уж очень всё смахи­вало на частную собствен­ность. Особенно был против совхозный парторг Кочкор­баев. И тогда у Бостона и Эрна­зара возникла идея: пере­гнать скот на всё лето за перевал Ала-Монгю, на богатый Кичи­бель­ский выпас. Они решили поехать на перевал и наме­тить путь для отар. Чем выше в горы они подни­ма­лись, тем толще стано­вился снежный покров. Из-за снега Эрназар не заметил трещину в леднике и прова­лился в неё. Трещина была такая глубокая, что верёвка не доста­вала до её дна. Бостон ничего не мог сделать для спасения друга, и тогда он поспешил за помощью. Всю сбрую он пустил на верёвки, поэтому идти пришлось пешком, но тут ему повезло — в пред­го­рьях играл свадьбу один из чабанов. Бостон привёл людей к трещине, потом подо­спели альпи­нисты и сказали, что достать труп Эрна­зара из щели не могут — он крепко вмёрз в толщу льда. И до сих пор Бостону снится сон о том, как он спус­ка­ется в трещину, чтобы попро­щаться с другом.

Полгода спустя умерла первая жена Бостона. Перед смертью она попро­сила мужа не ходить в бобылях, а жениться на Гулюмкан, которая была её подругой и дальней родствен­ницей. Бостон так и сделал, и вскоре у них родился сын Кенджеш. Дети Бостона и Гулюмкан от первых браков уже выросли и обза­ве­лись семьями, поэтому этот ребёнок стал отрадой и для матери, и для отца.

Теперь волки выли возле дома Бостона каждую ночь. Наконец, Бостон не выдержал и решил подка­ра­у­лить волчью пару около отары. Их придётся убить — другого выхода не было. Бостону было нелегко: к обви­нению в гибели Эрна­зара приба­ви­лось обви­нение в защите волков. Два его недруга — Кокчор­баев и Базарбай — объеди­ни­лись, и теперь травили его, заго­няли в тупик. Убить Бостону удалось только Ташчай­нара, Акбара успела спастись.

Мир для Акбары утратил свою ценность. Ночами она прихо­дила к дому Бостона и молча приню­хи­ва­лась в надежде, что ветер донесёт до неё запах волчат. Насту­пило лето, Бостон пере­гнал скот на летний выпас и вернулся за семьёй. Перед отъездом они пили чай, а Кенджеш играл во дворе. Никто не заметил, как подкра­лась Акбара и унесла ребёнка. Бостон схватил ружьё и начал стре­лять по волчице, но всё время прома­хи­вался — боялся попасть в сына, кото­рого Акбара несла на спине. А волчица тем временем уходила всё дальше. Тогда Бостон прице­лился тщательней и выстрелил. Когда он подбежал к упавшей Акбаре, она ещё дышала, а Кенджеш был уже мёртв.

Не помня себя от горя, Бостон зарядил ружьё, поехал к Базарбаю и застрелил его в упор, отомстив за всё. Потом он повер­нулся и ушёл «в приозёрную сторону, чтобы сдаться там властям. <...> То был исход его жизни».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 3.011 ms