Прокляты и убиты

Краткое содержание рассказа
Читается за 59 минут(ы)

Книга первая. Чёртова яма

Действие проис­ходит в конце 1942 года в каран­тинном лагере первого резерв­ного полка, распо­ло­жен­ного в Сибир­ском военном округе неда­леко от станции Бердск.

Часть первая

Ново­бранцы прибы­вают в каран­тинный лагерь. Через неко­торое время выживших, среди которых Лёшка Шестаков, Коля Рындин, Ашот Васконян и Лёха Булдаков, пере­водят в распо­ло­жение полка.

Поезд оста­но­вился. Какие-то равно­душно-злые люди в ношеной военной форме выго­няли ново­бранцев из тёплых вагонов и выстра­и­вали их возле поезда, разби­вали на десятки. Потом, построив в колонны, ввели в полу­тёмный, промёрзлый подвал, где вместо пола на песок были набро­саны сосновые лапы, велели распо­ла­гаться на нарах из сосновых брёв­нышек. Покор­ность судьбе овла­дела Лёшкой Шеста­ковым, и когда сержант Володя Яшкин назначил его в первый наряд, он воспринял это без сопро­тив­ления. Был Яшкин мало­росл, худ, зол, уже побывал на фронте, имел орден. Здесь, в запасном полку, он оказался после госпи­таля, и вот-вот снова уйдёт на пере­довую с маршевой ротой, подальше от этой чёртовой ямы, чтоб она сгорела — так заявил он. Яшкин прошёлся по каран­тину, огля­дывая ново­бранцев — блат­няков с золотых приисков Байкита, Верх-Енисейска; сибир­ских старо­об­рядцев. Один из старо­об­рядцев назвался Колей Рындиным, из деревни Верхний Кужебар, что стоит на берегу реки Амыл — притоке Енисея.

Утром Яшкин выгнал народ на улицу — умываться снегом. Лёшка поглядел вокруг и увидел крыши землянок, чуть припо­ро­шенные снегом. Это и был карантин двадцать первого стрел­ко­вого полка. Мелкие, одно­местные и четы­рёх­местные землянки принад­ле­жали стро­евым офицерам, работ­никам хозслужбы и просто придуркам в чинах, без которых ни одно совет­ское пред­при­ятие обой­тись не может. Где-то дальше, в лесу, были казармы, клуб, санслужбы, столовая, бани, но карантин нахо­дился от всего этого на приличном рассто­янии, чтобы ново­бранцы не занесли какую-нибудь заразу. От бывалых людей Лёшка узнал, что скоро их опре­делят в казармы. За три месяца они пройдут боевую и поли­ти­че­скую подго­товку и двинутся на фронт — дела там шли не важно. Огля­дывая зага­женный лес, Лёшка вспомнил родную деревню Шуши­кары в низо­вьях Оби.

У парней поса­сы­вало в сердце оттого, что вокруг всё было чужое, незна­комое. Даже они, выросшие по баракам, по дере­вен­ским избам да по хибарам город­ских пред­ме­стий, оторо­пели, когда увидели место кормёжки. За длин­ными прилав­ками, приби­тыми к грязным столбам, прикры­тыми сверху тесо­выми коры­тами, напо­добие гробовых крышек, стояли военные люди и потреб­ляли пищу из алюми­ни­евых мисок, одной рукой держась за столбы, чтобы не упасть в глубокую липкую грязь под ногами. Это назы­ва­лось летней столовой. Мест здесь, как и везде в Стране Советов, не хватало — корми­лись по очереди. Вася Шевелёв, успевший пора­бо­тать комбай­нёром в колхозе, глядя на здешние порядки, покачал головой и грустно сказал: «И здесь бардак». Бывалые бойцы посме­и­ва­лись над нович­ками и давали им дельные советы.

Ново­бранцев брили наголо. Особенно трудно с воло­сами расста­ва­лись старо­об­рядцы, плакали, крести­лись. Уже тут, в этом полу­жилом подвале, парням внуша­лась много­зна­чи­тель­ность проис­хо­дя­щего. Полит­бе­седы проводил не старый, но тощий, с серым лицом и зычным голосом, капитан Мель­ников. Вся его беседа была так убеди­тельна, что оста­ва­лось только удив­ляться — как это немцы умуд­ри­лись достичь Волги, когда всё должно быть наоборот. Капитан Мель­ников считался одним из самых опытных полит­ра­бот­ников во всём Сибир­ском округе. Работал он так много, что ему некогда было попол­нять свои куцые знания.

Каран­тинная жизнь затя­ги­ва­лась. Казармы не осво­бож­да­лись. В каран­тинных землянках теснота, драки, пьянки, воров­ство, вонь, вши. Никакие наряды вне очереди не могли нала­дить порядок и дисци­плину среди людского сброда. Лучше всего здесь себя чувство­вали бывшие урки-арестанты. Они сбива­лись в артельки и грабили остальных. Один из них, Зеленцов, собрал вокруг себя двух детдо­мовцев Гришку Хохлака и Фефе­лова; работяг, бывших меха­ни­за­торов, Костю Уварова и Васю Шевелева; за песни уважал и кормил Бабенко; не отгонял от себя Лёшку Шеста­кова и Колю Рындина — приго­дятся. Хохлак и Фефелов, опытные щипачи, рабо­тали по ночам, а днём спали. Костя и Вася заве­до­вали прови­антом. Лёшка и Коля пилили и таскали дрова, делали всю тяжёлую работу. Зеленцов сидел на нарах и руко­водил артелью.

Однажды вечером ново­бранцам велели поки­нуть казармы, и до поздней ночи держали их на прони­зы­ва­ющем ветру, отобрав всё их жалкое имуще­ство. Наконец посту­пила команда войти в казарму, сперва марше­викам, потом ново­бранцам. Нача­лась давка, места не было. Маршевые роты заняли свои места и «голо­дранцев» не пускали. Та злобная, беспо­щадная ночь запала в память как бред. На утро ребята посту­пили в распо­ря­жение усатого стар­шины первой роты Акима Агафо­но­вича Шпатора. «С этими вояками будет мне смех и горе» — вздыхал он.

Поло­вина мрачной, душной казармы с тремя ярусами нар — это и есть обита­лище первой роты, состо­ящей из четырёх взводов. Вторую поло­вину казармы зани­мала вторая рота. Всё это вместе обра­зо­вы­вало первый стрел­ковый бата­льон первого резерв­ного стрел­ко­вого полка. Казарма, постро­енная из сырого леса, так и не просохла, была всегда склизкой, плес­не­велой от много­люд­ного дыхания. Согре­вали её четыре печи, похожие на мамонтов. Разо­греть их было невоз­можно, и в казарме всегда было сыро. К стене был прислонён стеллаж для оружия, там видне­лось несколько насто­ящих винтовок и белели макеты, сделанные из досок. Выход из казармы закры­вался доща­тыми воро­тами, возле них пристройки. Слева — каптёрка ротного стар­шины Шпатора, справа — комната дневальных с отдельной железной печкой. Весь солдат­ский быт был на уровне совре­менной пещеры.

В первый день ново­бранцев сытно покор­мили, потом повели в баню. Молодые бойцы пове­се­лели. Ходили разго­воры о том, что выдадут новое обмун­ди­ро­вание и даже постельное бельё. По дороге в баню Бабенко запел. Лёша ещё не знал, что долго он теперь в этой яме никаких песен не услышит. Улуч­шения в жизни и службе бойцы так и не дожда­лись. Пере­одели их в старую одежду, зашто­панную на животе. Новая, сырая баня не прогре­ва­лась, и парни совсем продрогли. Для двух­мет­ровых Коли Рындина и Лёхи Булда­кова подхо­дящей одежды и обуви не нашлось. Мятежный Лёха Булдаков скинул тесную обувь и пошёл в казарму босиком по морозу.

Постелей служивым тоже не выдали, зато на стро­евые занятия выгнали уже на следу­ющий день с дере­вян­ными маке­тами вместо винтовок. В первые недели службы ещё не гасла надежда в сердцах людей на улуч­шение жизни. Ребята ещё не пони­мали, что этот быт, мало чем отли­ча­ю­щийся от тюрем­ного, обез­ли­чи­вает чело­века. Коля Рындин родился и рос возле богатой тайги и реки Амыл. Нужды в еде никогда не знал. В армии старо­об­рядец сразу почув­ствовал, что военное время — голодное время. Бога­тырь Коля начал опадать с лица, со щёк сошёл румянец, в глазах скво­зила тоска. Он даже начал забы­вать молитвы.

Перед днём Октябрь­ской Рево­люции наконец прислали ботинки для боль­ше­раз­мерных бойцов. Булда­кову и тут не угодили, он запу­стил обувь с верхних нар, за что и попал на беседу к капи­тану Мель­ни­кову. Булдаков жалост­ливо повест­вовал о себе: родом он из город­ского посёлка Покровки, что под Крас­но­яр­ском, с раннего детства среди тёмного народа, в бедности и труде. О том, что отец, буйный пропойца, почти не выходил из тюрьмы, также как и два старших брата, Булдаков сооб­щать не стал. О том, что сам он только призывом в армию отвер­телся от тюрьмы, Лёха тоже умолчал, зато соло­вьём разли­вался, повествуя о своём геро­и­че­ском труде на лесо­сплаве. Потом вдруг закатил глаза под лоб, притво­рился припа­дочным. Капитан Мель­ников пулей выскочил из каптёрки, и с тех пор на полит­за­ня­тиях всегда косился на Булда­кова с опаской. Бойцы же уважали Лёху за поли­ти­че­скую грамот­ность.

На 7 ноября открыли зимнюю столовую. В неё голодные бойцы, затаив дыхание, слушали по радио речь Сталина. Вождь народов говорил, что Красная Армия взяла иници­а­тиву в свои руки, благо­даря тому, что у Страны Советов необы­чайно крепкие тылы. Люди свято верили этой речи. В столовой присут­ствовал командир первой роты Пшённый — внуши­тельная фигура с крупным, вели­чиной с ведро, лицом. Коман­дира роты ребята знали мало, но уже боялись. Зато заме­сти­теля коман­дира роты млад­шего лейте­нанта Щуся, ранен­ного на Хасане и там полу­чив­шего орден Красной Звезды, приняли и полю­били сразу. В этот вечер роты и взводы расхо­ди­лись по казармам с дружной песней. «Каждый бы день товарищ Сталин выступал по радио, вот бы дисци­плина была» — вздыхал стар­шина Шпатор.

На другой день празд­ничное настро­ение роты прошло, бодрость духа испа­ри­лась. За утренним туалетом бойцов наблюдал сам Пшённый, и если кто-то хитрил, он собствен­но­ручно стягивал с него одежду и до крови растирал лицо колючим снегом. Стар­шина Шпатор только головой качал. Усатый, седой, худенький, ещё в импе­ри­а­ли­сти­че­скую войну бывший фельд­фе­белем, Шпатор встречал разных зверей и само­дуров, но такого, как Пшённый ещё не видывал.

Недели через две состо­я­лось распре­де­ление бойцов по спец­ротам. Зелен­цова забрали в мино­мёт­чики. Стар­шина Шпатор изо всех сил старался сбыть с рук Булда­кова, но его не брали даже в пуле­мётную роту. Сидя босиком на нарах, этот артист целый день читал газеты и коммен­ти­ровал прочи­танное. «Стариков» остав­шихся от прошлых маршевых рот и поло­жи­тельно действо­вавших на моло­дёжь, разо­брали. Взамен Яшкин привёл целое отде­ление новичков, среди которых был больной, дошедший до ручки, крас­но­ар­меец Попцов, мочив­шийся под себя. Стар­шина покачал головой, глядя на синюш­ного парнишку, и выдохнул: «О Господи…».

Стар­шина был коман­ди­рован в Ново­си­бирск, и на каких-то спец­складах сыскал для удальцов-симу­лянтов новое обмун­ди­ро­вание. Булда­кову и Коле Рындину деваться больше было некуда — всту­пили в строй. Булдаков всячески увиливал от занятий и портил казённое имуще­ство. Щусь понял, что Булда­кова ему не укро­тить, и назначил его в свою землянку дежурным. Булдаков хорошо себя почув­ствовал на новом посту и принялся тащить всё, что можно, особенно еду. При этом он всегда делился с друзьями и с младшим лейте­нантом.

Сибир­ская зима входила в сере­дину. Давно уже было отме­нено зака­ли­ва­ющее обти­рание снегом по утрам, но всё равно многие бойцы успели просту­диться, казарму по ночам разва­ливал гулкий кашель. По утрам умыва­лись только Шестаков, Хохлак, Бабенко, Фефелов, иногда Булдаков и старик Шпатор. Попцов уже не выходил из казармы, лежал серым, мокрым комком на нижних нарах. Подни­мался только чтобы поесть. В санчасть Попцова не брали, он там уже всем надоел. Доходяг с каждым днём стано­ви­лось всё больше. На нижних нарах лежало до десятка скор­ченных скулящих тел. На служивых нава­ли­лась беспо­щадная вша и куриная слепота, по-учёному геме­ра­лопия. По казарме, шаря руками по стенам, бродили тени людей, что-то всё время ищущих.

Неве­ро­ятной изво­рот­ли­во­стью ума доби­ва­лись вояки способов изба­виться от стро­евых занятий и добыть чего-нибудь поже­вать. Кто-то придумал нани­зы­вать картошку на прово­локу и опус­кать в трубы офицер­ских печей. А тут ещё первую роту и первый взвод попол­нили двумя лично­стями — Ашотом Васко­няном и Бояр­чиком. Оба были смешанной нацио­наль­ности: один полу­ар­мянин-полуе­врей, другой — полуе­врей-полу­рус­ский. Оба по месяцу пробыли в офицер­ском училище, дошли там до ручки, лечи­лись в медсан­части, и оттуда их, немного оживших, свалили в чёртову яму — она всё стерпит. Васконян был долговяз, тощ, лицом бледен, бровями чёрен и сильно картавил. На первом же полит­за­нятии он сумел испор­тить работу и настро­ение капи­тана Мель­ни­кова, возразив ему, что Буэнос-Айрес нахо­дится совсем не в Африке, а в Южной Америке.

Было Васко­няну в стрел­ковой роте ещё хуже, чем в офицер­ском училище. Туда он попал по причине изме­нения военной ситу­ации. Отец его был главным редак­тором областной газеты в Кали­нине, мать — замзав­от­делом куль­туры облис­пол­кома того же города. Домаш­него, изне­жен­ного Ашотика растила домра­бот­ница Сера­фима. Лежать бы Васко­няну на нижних нарах рядом с дохо­дягой Попцовым, но этот чудак и грамотей пригля­нулся Булда­кову. Он и его компания не давали заби­вать Ашота, учили его премуд­ро­стям солдат­ской жизни, прятали от стар­шины, от Пшён­ного и Мель­ни­кова. За эту заботу Васкорян пере­ска­зывал им всё, что успел прочи­тать за свою жизнь.

В декабре двадцать первый полк доуком­плек­то­вы­вался — прибыло попол­нение из Казах­стана. Первой роте пору­чили встре­тить их и опре­де­лить в карантин. То, что увидели крас­но­ар­мейцы, ужас­нуло их. Казахи были призваны летом, в летнем обмун­ди­ро­вании и прибыли в сибир­скую зиму. И без того смуглые, казахи сдела­лись черны, как голо­вешки. От кашля и хрипа содро­га­лись вагоны. Под нарами валя­лись мёртвые. Прибыв на станцию Бердск, полковник Азатьян схва­тился за голову и долго бегал вдоль состава, загля­дывал в вагоны, надеясь хоть где-нибудь увидеть ребят в лучшем состо­янии, но везде была одна и та же картина. Больных разбро­сали по госпи­талям, остальных разбили по бата­льонам и ротам. В первую роту было опре­де­лено человек пятна­дцать казахов. Верхо­водил над ними здоро­венный парень с крупным лицом монголь­ского типа по имени Талгат.

Первый бата­льон тем временем бросили на выкатку леса из Оби. Выгрузкой руко­водил Щусь, ему помогал Яшкин. Обитали в старой землянке, выко­панной на берегу реки. Бабенко сразу начал промыш­лять на Берд­ском базаре и в окрестных деревнях. На берегу Оки щадящий режим — никакой муштры. Однажды под вечер рота шлёпала в казарму и столк­ну­лась с молодым гене­ралом на красивом жеребце. Генерал осмотрел осунув­шиеся, бледные лица, и поехал вдоль берега Оби, опустив голову и ни разу не огля­нув­шист. Солдатам не дано было знать, кем был этот форси­стый генерал, но встреча с ним не прошла бесследно.

В полковой столовой появился ещё один генерал. Он проплыл по столовой, поме­шивая ложкой суп и кашу в тазах, и исчез в проти­во­по­ложных дверях. Народ ждал улуч­шения, но ничего этого не после­до­вало — страна была не готова к затяжной войне. Всё нала­жи­ва­лось на ходу. Моло­дёжь двадцать четвёр­того года рождения не выдер­жи­вала требо­ваний армей­ской жизни. Кормёжка в столовой скудела, увели­чи­ва­лось коли­че­ство доходяг в ротах. Командир роты лейте­нант Пшённый вплотную приступил к испол­нению своих обязан­но­стей.

В одно промозглое утро Пшённый приказал всем до единого крас­но­ар­мейца выйти из поме­щения и постро­иться. Подняли даже больных. Думали, он увидит этих доходяг, пожа­леет и вернёт в казарму, но Пшённый скоман­довал: «Довольно приду­ри­ваться! С песней шагом марш на занятия!». Упря­танные в сере­дину строя, «поповцы» сбивали шаг. Попцов во время пробежки упал. Командир роты с разгона раз-другой пнул его узким носком сапога, а потом, распа­лённый гневом, уже не мог оста­но­виться. Попцов на каждый удар отвечал всхли­пы­ва­нием, потом пере­стал всхли­пы­вать, как-то странно распря­мился и умер. Рота обсту­пила мёрт­вого това­рища. «Это он убил!» — воскликнул Петька Мусиков, и молча­ливая толпа обсту­пила Пшён­ного, вски­дывая винтовки. Неиз­вестно, что было бы с коман­диром роты, не вмешайся вовремя Щусь и Яшкин.

В эту ночь Щусь не мог уснуть до рассвета. Военная жизнь Алексея Дона­то­вича Щуся была проста и пряма, но раньше, до этой жизни, его звали Платоном Серге­е­вичем Плато­новым. Фамилия Щусь обра­зо­ва­лась от фамилии Щусев — так её услышал писарь Забай­каль­ского воен­ного округа. Платон Платонов проис­ходил из каза­чьей семьи, которая была сослана в тайгу. Роди­тели умерли, и он остался со своей тёткой-монашкой, необык­но­венной красоты женщиной. Она угово­рила конвой­ного началь­ника отвезти маль­чишку в Тобольск, пере­дать семье доре­во­лю­ци­онных ссыльных по фамилии Щусевы, запла­тила за это собой. Начальник слово сдержал. Щусевы — художник Донат Арка­дьевич и препо­да­ва­тель­ница лите­ра­туры Татьяна Илла­ри­о­новна — были бездетны и усыно­вили маль­чика, вырас­тили как своего, напра­вили на военную стезю. Роди­тели умерли, тётушка зате­ря­лась в миру — Щусь остался один.

Разо­браться с проис­ше­ствием в первой роте пору­чили стар­шему лейте­нанту особого отдела Скорику. Они со Щусем когда-то учились в одном военном училище. Боль­шин­ство коман­диров терпеть не могли Щуся, но он был любимцем Геворка Азатьяна, который его всегда защищал, потому и не могли упечь его куда надо.

Дисци­плина в полку пошат­ну­лась. С каждым днём управ­лять людьми стано­ви­лось всё труднее. Парнишки шныряли по распо­ло­жению полка в поисках хоть какой-то еды. «Почему ребят сразу не отпра­вили на фронт? Зачем здоровых парней дово­дить до недее­спо­соб­ного состо­яния?» — думал Щусь и не находил ответа. За время службы совсем дошёл, отупел от недо­еданий Коля Рындин. Пона­чалу такой бойкий, он замкнулся, умолк. Был он уже ближе к небу, чем к земле, губы его посто­янно шептали молитву, даже Мель­ников ничего не мог с ним поде­лать. По ночам угаса­ющий бога­тырь Коля плакал от страха перед надви­га­ю­щейся бедой.

Помком­взвода Яшкин страдал от болезни печени и желудка. По ночам боль стано­ви­лась сильнее, и стар­шина Шпатор мазал ему бок мура­вьиным спиртом. Жизнь Володи Яшкина, назван­ного вечными пионе­рами-роди­те­лями в честь Ленина, была не длинна, но он успел пере­жить бои под Смолен­ском, отступ­ление к Москве, окру­жение под Вязьмой, ранение, пере­возку из лагеря окру­женцев через линию фронта. Из того пекла выта­щили его две сани­тарки, Нелька и Фая. По дороге он зара­зился желтухой. Сейчас он чувствовал, что скоро пред­стоит ему дорога на фронт. С его прямотой и неужив­чивым харак­тером ему не уцепиться в тылу по состо­янию здоровья. Его место там, где есть последняя спра­вед­ли­вость — равен­ство перед смертью.

Этот тягучий ход армей­ской жизни встрях­нули три больших события. С начала в двадцать первый стрел­ковый полк приехал какой-то важный генерал, проверил солдат­ское питание и устроил разнос поварам на кухне. В резуль­тате этого визита была отме­нена чистка картошки, за счёт этого увели­чи­лись порции. Вышло решение: бойцам под два метра и выше давать допол­ни­тельную порцию. Коля Рындин и Васконян с Булда­ковым ожили. Коля ещё подра­ба­тывал на кухне. Всё, что ему давали за это, он делил по корочке между друзьями.

На рекламных щитах клуба появи­лись объяв­ления, в которых изве­ща­лось, что 20 декабря 1942 года в клубе состо­иться пока­за­тельный суд воен­ного трибу­нала над Зелен­цовым  К.Д. Никто не знал, что же натворил этот прой­доха. А нача­лось всё не с Зелен­цова, а с худож­ника Феликса Бояр­чика. Отец оставил на память Феликсу только фамилию. Мама, Степа­нида Фала­ле­евна, муже­по­добная баба, железная боль­ше­вичка, обре­та­лась в области совет­ского искус­ства, выкри­ки­вала со сцены лозунги под бара­банный бой, под звук трубы, с постро­е­нием пирамид. Когда и как у неё полу­чился мальчик, она почти не заме­тила. Служить бы Степа­ниде до старости в районном Доме куль­туры, если бы трубач Боярчик чего-то не натворил и не загремел в тюрьму. Вслед за ним и Стёпу кинули в Ново­ля­лин­ский леспромхоз. Жила она там в бараке с семей­ными бабами, которые и растили Фелю. Больше всех жалела его много­детная Фёкла Блажных. Именно она надо­умила Стёпу требо­вать отдельный домик, когда она сдела­лась заслу­женным работ­ником на ниве куль­туры. В этом домике на две поло­вины и посе­ли­лась Стёпа вместе с семей­ством Блажных. Фёкла стала матерью для Феликса, она же и прово­дила его в армию.

В леспром­хо­зов­ском Доме куль­туры Феликс научился рисо­вать плакаты, вывески и порт­реты вождей. Это умение приго­ди­лось ему в двадцать первом полку. Посте­пенно Феликс пере­се­лился в клуб и влюбился в девушку-биле­тёршу Софью. Она стала его невен­чанной женой. Когда Софья забе­ре­ме­нела, Феликс отправил её в тыл, к Фёкле, а в его боко­вушке посе­лился незваный гость Зеленцов. Он сразу начал пить и играть в карты на деньги. Выгнать его Феликс не мог, как ни пытался. Однажды в каптёрку заглянул завклуба капитан Дубельт и обна­ружил спящего за печкой Зелен­цова. Дубельт попы­тался схва­тить его за шкирку и вывести из клуба, но боец не дался, ударил капи­тана головой и разбил ему очки и нос. Хорошо, что не прирезал капи­тана — Феликс вовремя вызвал патруль. Зеленцов превратил суд в цирк и театр одновре­менно. Даже бывалый пред­се­да­тель трибу­нала Анисим Аниси­мович не смог с ним сладить. Очень хоте­лось Анисиму Аниси­мо­вичу приго­во­рить строп­ти­вого солдата к расстрелу, но пришлось огра­ни­читься штрафной ротой. Прово­жали Зелен­цова как героя, огромной толпой.

Часть вторая

В армии начи­на­ются пока­за­тельные расстрелы. За побег к смертной казни приго­ва­ри­ва­ются ни в чём не повинные братья Снеги­рёвы. Посреди зимы полк отправ­ляют на уборку хлеба в ближайший колхоз. После этого, в начале 1943 года, отдох­нувшие солдаты отправ­ля­ются на фронт.

Неожи­данно в землянку млад­шего лейте­нанта Щуся поздно вечером пожа­ловал Скорик. Между ними состо­я­лась длинная, откро­венная беседа. Скорик сообщил Щусю, что до первого полка дока­ти­лась волна приказа номер двести двадцать семь. В военном округе нача­лись пока­за­тельные расстрелы. Щусь не знал, что Скорика звали Лев Соло­мо­нович. Папа Скорика, Соломон Львович, был учёным, писал книгу про пауков. Мама, Анна Игна­тьевна Слохова, пауков боялась и Лёву к ним не подпус­кала. Лёва учился на втором курсе универ­си­тета, на филфаке, когда пришли двое военных и увели папу, вскоре исчезла из дома и мама, потом потя­нули в контору Лёву. Там его запу­гали и он подписал отре­чение от роди­телей. А через полгода Лёву опять вызвали в контору и сооб­щили, что произошла ошибка. Соломон Львович работал на военное ведом­ство и был так засек­речен, что местные власти ни о чём не знали и расстре­ляли его вместе с врагами народа. Потом увезли и, скорее всего, расстре­ляли и жену Соло­мона Льво­вича, чтобы замести следы. Его сыну принесли изви­нения и разре­шили посту­пить в военное училище особого свой­ства. Мать Лёвы так и не нашли, но он чувствовал, что она жива.

Лёшка Шестаков работал вместе с каза­хами на кухне. Казахи рабо­тали дружно и так же дружно учились гово­рить по-русски. У Лешки ещё не было столько свобод­ного времени, чтобы вспом­нить свою жизнь. Отец у него был из ссыльных спец­пе­ре­се­ленцев. Жену Анто­нину он высватал в Казым-Мысе, была она из полу­хатын­ского-полу­рус­ского рода. Дома отец бывал редко — работал в рыбо­ло­вецкой бригаде. Характер у него был тяжёлый, нелю­димый. Однажды отец не вернулся вовремя. Рыбацкие катера, возвра­тив­шись, привезли весть: была буря, утонула бригада рыбаков и с нею бригадир Павел Шестаков. После смерти отца мать пошла рабо­тать в рыбкооп. В дом зача­стил приёмщик рыбы Оськин, известный по всей Оби шалопай по прозвищу Герка — горный бедняк. Лёшка пригрозил матери, что уйдёт из дома, но на неё уже ничего не действо­вало, она даже помо­ло­дела. Вскоре Герка пере­ехал к ним в дом. Потом у Лешки роди­лись две сест­рички: Зойка и Вера. Эти суще­ства вызы­вали в Лёшке какие-то неве­домые родственные чувства. На войну Лешка ушёл после Герки — горного бедняка. Больше всего Лешка скучал по сёстрам и вспо­минал иногда свою первую женщину Тому.

Дисци­плина в полку падала. Дожили до ЧП: из второй роты ушли куда-то братья-близ­нецы Сергей и Еремей Снеги­рёвы. Их объявили дезер­ти­рами и искали везде, где только можно, но не нашли. На четвёртый день братья сами объяви­лись в казарме с мешками, полными еды. Оказа­лось, что были они у матери, в родной деревне, которая была неда­леко отсюда. Скорик схва­тился за голову, но помочь им уже ничем не мог. Их приго­во­рили к расстрелу. Комполка Геворк Азатьян добился, чтобы при казни присут­ствовал только первый полк. Братья Снеги­рёвы до самого конца не верили, что их расстре­ляют, думали, что их накажут или отправят в штрафной бата­льон как Зелен­цова. В смертную казнь не верил никто, даже Скорик. Только Яшкин твёрдо знал, что братьев расстре­ляют — он уже такое видел. После расстрела казарма была объята нехо­рошей тишиной. «Прокляты и убиты! Все!» — рокотал Коля Рындин. Ночью, напив­шись до бесчув­ствия, Щусь рвался набить морду Азатьяну. В своей комнате одиноко пил старший лейте­нант Скорик. Старо­об­рядцы объеди­ни­лись, нари­со­вали на бумаге крест и во главе с Колей Рындиным моли­лись за упокой души братьев.

Землянку Щуся снова посетил Скорик, сообщил, что сразу после Нового года в армии введут погоны и реаби­ли­ти­руют народных и царских времён полко­водцев. Первый же бата­льон будет брошен на хлебо­уборку и оста­нется в колхозах и совхозах до отправ­ления на фронт. На этих небы­валых работах — на зимнем обмо­лоте хлеба, — уже нахо­дится вторая рота.

В начале января 1943 года солдатам двадцать первого полка выдали погоны и отпра­вили поездом до станции Истким. Яшкина опре­де­лили доле­чи­ваться в окружной госпи­таль. Остальные отпра­ви­лись в совхоз имени Воро­ши­лова. Роту, двига­ю­щуюся в совхоз, догнал директор Тебеньков Иван Иванович, Петьку Муси­кова, Колю Рындина и Васко­няна забрал с собой, остальным предо­ставил дровни, набитые соломой. Устро­и­лись ребята по избам в деревне Осипово. Щуся посе­лили в бараке у началь­ницы второго отде­ления Валерии Мефо­дьевны Галу­стёвой. Она заняла в сердце Щуся отдельное место, которое до сих пор зани­мала его без вести пропавшая тётушка. Лёшка Шестаков с Гришей Хохлаком попали в избу стариков Завья­ловых. Через неко­торое время отъев­шиеся солда­тики стали обра­щать внимание на девчат, тут-то и приго­ди­лось умение Гришки Хохлака играть на баяне. Почти все солдаты первого полка были из крестьян­ских семей, труд этот хорошо знали, рабо­тали быстро и охотно. Вася Шевелев и Костя Уваров почи­нили колхозный комбайн, на нём моло­тили зерно, сохра­нив­шееся в копнах под снегом.

Васконян попал к пова­рихе Аньке. Странный книгочей Аньке не понра­вился, и ребята поме­няли его на Колю Рындина. После этого каче­ство и кало­рий­ность блюд резко улучи­лось, и солда­тики благо­да­рили за это бога­тыря Колю. Васконян же посе­лился у стариков Завья­ловых, которые сильно уважали его за учёность. А через неко­торое время к Ашоту прие­хала мать — в этом ей помог комполка Геворк Азатьян. Он намекнул, что может оста­вить Васко­няна в штабе полка, но Ашот отка­зался, сказал, что пойдёт на фронт вместе со всеми. Он уже смотрел на мать другими глазами. Уезжая утром, она почув­ство­вала, что видит сына в последний раз.

Через несколько недель пришёл приказ возвра­щаться в распо­ло­жение полка. Было краткое, но душу рвущее расста­вание с дере­вушкой Осипово. Не успели вернуться в казарму — сразу баня, новое обмун­ди­ро­вание. Стар­шина Шпатор был доволен отдох­нув­шими бойцами. В этот вечер Лёшка Шестаков во второй раз услышал песню в казарме двадцать первого стрел­ко­вого полка. Прини­мали маршевые роты генерал Лахонин, тот самый, что повстре­чался когда-то бредущим по полю крас­но­ар­мейцам, и его давний друг майор Зарубин. Они настояли на том, чтобы самых слабых бойцов оста­вили в полку. После большой ругани в полку оста­лось около двухсот человек, из них поло­вина неиз­ле­чимо больных будет отослана домой — поми­рать. Легко отде­лался двадцать первый стрел­ковый полк. Со своими ротами на позиции отсы­ла­лось всё коман­до­вание полка.

Маршевые роты своди­лись в военном городке Ново­си­бирска. В первую роту нагря­нула Валерия Мефо­дьевна, привезла приветы и поклоны от осипов­ских зазноб и хозяев и торбочки, набитые всякой снедью. Полк по боевой тревоге вывели из казарм на рассвете. После выступ­лений много­чис­ленных ораторов полк тронулся в путь. Маршевые роты вели к станции кружным путём, глухими окра­ин­ными улицами. Встре­ти­лась им только баба с пустым ведром. Она броси­лась обратно в свой двор, кинула вёдра и разма­шисто крестила войско вослед, напут­ствуя на благо­по­лучное завер­шение битвы своих вечных защит­ников.

Книга вторая. Плац­дарм

Во второй книге кратко описаны события зимы, весны и лета 1943 года. Большая часть второй книги посвя­щена описанию пере­правы через Днепр осенью 1943 года.

Часть первая. Нака­нуне пере­правы

Проведя весну и лето в боях, первый стрел­ковый полк гото­вился к пере­праве через Днепр.

В прозрачный осенний день пере­довые части двух совет­ских фронтов вышли к берегу Великой реки — Днепра. Лёшка Шестаков, набирая из реки воду, преду­предил новичков: на другом берегу — враг, но стре­лять в него нельзя, иначе вся армия оста­нется без воды. Был уже такой случай на Брян­ском фронте, и на берегах Днепра будет всякое.

Артил­ле­рий­ский полк в составе стрел­ковой дивизии прибыл к реке ночью. Где-то близко стоял и стрел­ковый полк, в котором первым бата­льоном коман­дует капитан Щусь, первой ротой — лейте­нант Яшкин. Ещё здесь коман­диром роты был казах Талгат. Взво­дами коман­до­вали Вася Шевелев и Костя Бабенко; Гриша Хохлак в звании сержанта коман­довал отде­ле­нием.

Весной прибыв в Поволжье, сиби­ряки долго стояли в пустых разграб­ленных сёлах загуб­ленных и высланных в Сибирь немцев Поволжья. Лёшка, как опытный связист, был пере­ведён в гаубичный диви­зион, но ребят из своей роты не забывал. Первый бой дивизия гене­рала Лахо­нина приняла в Задон­ской степи, встав на пути немецких войск, прорвавших фронт. Потери в дивизии были мало­ощу­тимы. Коман­ду­ю­щему армией дивизия очень пригля­ну­лась, и он стал держать её в резерве — на всякий случай. Такой случай наступил под Харь­ковом, потом очередное ЧП под Ахтыркой. Лёшка за тот бой получил второй орден Отече­ственной войны. Колей Рындиным полковник Беска­пу­стин дорожил, всё время отсылал на кухню. Васко­ряна оставлял в штабе, но Ашот дерзил началь­никам и упорно возвра­щался в родную роту. Щуся на Дону ранило, он был комис­сован на два месяца, съездил в Осипово и сотворил Валерии Мефо­дьевне ещё одного ребёнка, на этот раз маль­чика. Побывал он и в двадцать первом полку, в гостях у Азатьяна. От него Щусь узнал, что стар­шина Шпатор умер по дороге в Ново­си­бирск, прямо в вагоне. Похо­ро­нили его с воин­скими поче­стями на полковом клад­бище. Шпатор хотел лежать рядом с братьями Снеги­рё­выми или с Попцовым, но их могил не нашли. После изле­чения Щусь прибыл под Харьков.

Чем ближе стано­ви­лась Великая река, тем больше в рядах Красной Армии стано­ви­лось бойцов, не умеющих плавать. За фронтом движется надзорное войско, умытое, сытое, дни и ночи бдящее, всех подо­зре­ва­ющее. Заме­сти­тель коман­дира артил­ле­рий­ского полка, Алек­сандр Васи­льевич Зарубин, снова полно­властно хозяй­ствовал в полку. Его давним другом и неча­янным родствен­ником был Пров Фёдо­рович Лахонин. Дружба и родство у них были более чем странные. Со своей женой Ната­льей, дочерью началь­ника гарни­зона, Зарубин позна­ко­мился на отдыхе в Сочи. У них роди­лась дочь Ксюша. Растили её старики, так как Зару­бина пере­вели в дальний регион. Вскоре Зару­бина отослали учится в Москву. Когда он вернулся в гарнизон после долгого обучения, то застал в своём доме годо­ва­лого ребёнка. Винов­ником этого оказался Лахонин. Сопер­никам удалось остаться друзьями. Письма на фронт Наталья писала обоим своим мужьям.

Гото­вясь к пере­праве через Днепр, солда­тики отды­хали, весь день плюха­лись в реке. Щусь, разгля­дывая в бинокль проти­во­по­ложный, правый, берег и лево­бе­режный остров, не мог понять: почему для пере­правы выбрали именно это гиблое место. Шеста­кову Щусть дал особое задание — нала­дить связь через реку. Лёшка прибыл в артил­ле­рий­ский полк из госпи­таля. До тог он там дошёл, что не мог думать ни о чём, кроме еды. В первый же вечер Лешка попы­тался украсть пару сухарей, был пойман с поличным полков­ником Мусёнком и отведён к Зару­бину. Скоро майор выделил Лешку, посадил на телефон в штабе полка. Теперь Лешке надо было добыть хоть какое-нибудь плав­сред­ство, чтобы пере­пра­вить на правый берег тяжёлые катушки со связью. Полу­сгившую лодку он нашёл в боча­жине верстах в двух от берега.

Отдох­нувшим людям не спалось, многие пред­чув­ство­вали свою гибель. Ашот Васконян написал письмо роди­телям, давая понять, что, скорее всего, это его последнее письмо с фронта. Роди­телей он пись­мами не баловал, и чем больше сходился с «боевой семьёй», тем сильнее отда­лялся от отца с матерью. В боях Васконян бывал мало, Щусь опекал его, затал­кивал куда-нибудь в штаб. Но с такого вот хитрого места Ашот рвался к своим, домой. Щусю тоже не спалось, он ещё и ещё раз прики­дывал, как пере­пра­виться через реку, потеряв при этом как можно меньше людей.

Днём, на опера­тивном сове­щании, полковник Беска­пу­стин дал задание: первым на правый берег должен уйти взвод разведки. Пока этот взвод смерт­ников будет отвле­кать немцев, первый бата­льон начнёт пере­праву. Достигнув правого берега, люди по оврагам будут продви­гаться в глубь обороны против­ника по возмож­ности скрытно. К утру, когда пере­пра­вятся основные силы, бата­льон должен всту­пить в бой в глубине обороны немцев, в районе высоты Сто. Рота Оскина, по прозванию Герка — горный бедняк, прикроет и поддержит бата­льон Щуся. Другие бата­льоны и роты начнут пере­прав­ляться на правом фланге, чтобы создать впечат­ление массо­вого наступ­ления.

Многие не спали в эту ночь. Солдат Тетёркин, попавший в пару к Васко­няну, и с тех пор таскав­шийся за ним, как Санчо Панса за своим рыцарем, принёс сена, уложил Ашота и сам прикорнул рядом. Мирно ворко­вала в ночи ещё одна пара — Булдаков с сержантом Фини­фа­тьевым, встре­тив­шиеся в военном эшелоне по дороге к Волге. В ночи слыша­лись далёкие взрывы: это немцы взры­вали Великий город.

Туман держался долго, помогая армии, продлевая жизнь людей почти на полдня. Как только посвет­лело, начался артоб­стрел. Взвод разведки завязал бой на правом берегу. Над голо­вами прошли эскад­рильи штур­мо­виков. Из дыма высы­па­лись условные ракеты — стрел­ковые роты достигли правого берега, но сколько от них оста­лось — никто не знал. Нача­лась пере­права.

Часть вторая. Пере­права

Пере­права принесла огромные потери русской армии. Были ранены Лёшка Шестаков, Коля Рындин и Булдаков. Это был пере­ломный момент войны, после кото­рого немцы начали отсту­пать.

Реку и левый берег накрыло огнём против­ника. Река кипела, полная гибнущих людей. Неуме­ющие плавать цепля­лись за тех, кто умел, и утас­ки­вали их под воду, пере­во­ра­чи­вали шаткие плотики, сделанные из сырого дерева. Тех, кто возвра­щался на левый берег, к своим, встре­чали доблестные бойцы загра­нот­ряда, расстре­ли­вали людей, стал­ки­вали обратно в реку. Бата­льон Щуся пере­пра­вился одним из первых, и углу­бился в овраги правого берега. Начал пере­прав­ляться Лешка со своим напар­ником Сёмой Праховым.

Если бы тут были части, хорошо подго­тов­ленные, умеющие плавать, они бы достигли берега в боевом виде. Но на заречный остров попали люди, уже нахле­бав­шиеся воды, утопившие оружие и боепри­пасы. Достигнув острова, они не могли сдви­нуться с места и поги­бали под пуле­мётным огнём. Лёшка наде­ялся, что бата­льон Щуся покинул остров до того, как его подо­жгли немцы. Он нето­роп­ливо сплывал по течению ниже общей пере­правы, разма­тывая кабель — его еле хватило до проти­во­по­лож­ного берега. По дороге прихо­ди­лось отби­ваться от тонущих людей, норо­вивших пере­вер­нуть хлипкую лодку. На другом берегу Лешку уже ждал майор Зарубин. Связь через реку была нала­жена, и раненый Зарубин сразу начал давать наводки для артил­лерии. Вскоре вокруг Зару­бина начали соби­раться бойцы, остав­шиеся в живых после утренней пере­правы.

Пере­права продол­жа­лась. Пере­довые части зата­и­лись по оврагам, пытаясь до рассвета уста­но­вить связь друг с другом. Весь огонь немцы сосре­до­то­чили на право­бе­режном островке. Рота Оськина, сохра­нившая костяк и способ­ность выпол­нять боевую задачу, достигла правого берега. Самого Оськина, ране­ного дважды, солдаты привя­зали к плотику и пустили по течению. Он был удач­ливым чело­веком — попал к своим. От устья речки Чере­винки, где выса­дился Лешка Шестаков, до пере­пра­вив­шейся роты Оськина — сажень триста, но не судьба.

Ожида­лось, что штрафную роту бросят в огонь первой, но пере­прав­ляться она начала уже под утро. Над берегом, имену­емым плац­дармом нечем было дышать. Битва успо­ко­и­лась. Отбро­шенные к высоте Сто, поре­девшие подраз­де­ления против­ника больше не атако­вали. Штраф­ники пере­пра­ви­лись почти без потерь. Вдали от всех через реку пере­прав­ля­лась лодка под коман­до­ва­нием воен­фельд­шера Нельки Зыковой. Фая дежу­рила на меди­цин­ском посту на левом берегу, а Нелька пере­прав­ляла через реку раненых. Среди штраф­ников был и Феликс Боярчик. Он помогал осуж­дён­ному Тимофею Наза­ро­вичу Сабель­ни­кову пере­вя­зы­вать раненых. Сабель­ни­кова, глав­ного хирурга армей­ского госпи­таля, судили за то, что у него на столе, во время операции, умер смер­тельно раненый человек. Штрафная рота окопа­лась вдоль берега. Еду и оружие штраф­никам не выда­вали.

Бата­льон капи­тана Щуся рассре­до­то­чи­вался по оврагам и закреп­лялся. Развед­чики уста­нав­ли­вали связь со штабом полка и подби­рали остатки взводов и рот. Нашли и остатки роты Яшкина. Сам Яшкин тоже был жив. Задача у них была простая: пройти как можно глубже по право­бе­режью, закре­питься и ждать удара партизан с тыла и десанта с неба. Но связи не было, и по стрельбе комбат понимал, что немцы отре­зают его бата­льон от пере­правы. С рассветом было подсчи­тано: у склона высоты Сто окапы­ва­ется четы­реста шесть­десят человек — всё, что оста­лось от трёх тысяч. Развед­чики донесли, что у Зелен­цова есть связь. Щусь послал к нему троих связи­стов. Двоих Щусь помнил, а третьего — Зелен­цова, который стал теперь Шоро­ховым — не узнал.

Шестаков приткнул лодку ниже устья Чере­винки, за мыском, и с облег­че­нием вернулся под яр, где окапы­ва­лись бойцы, рыли в высоком откосе норки. Фини­фа­тьев чуть было не привёл к правому берегу баркас, полный боепри­пасов, но посадил его на мель. Теперь надо было этот баркас добыть. Тут прибыли связисты от полков­ника Беска­пу­стина, который, как выяс­ни­лось, был неда­леко от Чере­винки. Баркас утащили в устье речушки под утро, пока не рассе­ялся туман. На восходе солнце за раненным Зару­биным прибыли Неля и Фая, но он отка­зался плыть, остался ждать замены.

Коман­до­вание уточ­нило данные разведки и сникло. Выхо­дило: отбили они у против­ника около пяти кило­метров берега в ширину и до кило­метра в глубину. На это заво­е­вание потра­тили доблестные полко­водцы десятки тысяч тонн боепри­пасов, горю­чего и двадцать тысяч людей убитыми, утонув­шими и ранен­ными. Потери были ошелом­ля­ю­щими.

Лёшка Шестаков подошёл к воде, чтобы умыться, и встретил Феликса Бояр­чика. Спустя неко­торое время Боярчик и Сабель­ников были гостями отряда Зару­бина. Бояр­чика ранило на Орлов­щине, лечили в Туль­ском госпи­тале, там же отпра­вили на пере­сыльный пункт. Оттуда Феликс угодил к артил­ле­ри­стам, во взвод управ­ления четвёртой батареи. Недавно артбри­гада вышла из боя, где поте­ряла два орудия, третье орудие было отде­лено от батареи, припря­тано в кустах. В совет­ской стране машины всегда цени­лись дороже чело­ве­че­ской жизни, поэтому коман­диры знали, что за поте­рянные орудие их не похвалят. Два орудия батарея списала, а третье ржавело в кустах без колеса. Командир батареи «обна­ружил» пропажу колеса, когда на карауле стоял Боярчик. Так Феликс попал под трибунал, а потом и в штрафную роту. После всего пере­жи­того Феликс не хотел жить.

Ночью на двух понтонах пере­пра­вили на плац­дарм отборный загра­нот­рядик, воору­жённый новыми пуле­мё­тами. Вместе с отрядом пере­прав­лены были боепри­пасы и оружие — для контин­гента, осуж­дён­ного на искуп­ление вины своей кровью. Еду и меди­ка­менты пере­пра­вить забыли. Разгру­зив­шись, понтоны быстро отпра­ви­лись обратно — слишком много важных дел ждало заречных вояк по другую сторону реки.

Остзеец Ганс Гольбах и баварец Макс Кузем­пель были напар­ни­ками с самого начала войны. Вместе попали в совет­ский плен, вместе бежали оттуда, по глупости Голь­баха попали обратно на фронт. Когда штраф­ников двинули в бой, Феликс Боярчик с криком: «Убейте меня!» кинулся прямо в окоп к этим немцам. Феликса не убили, он угодил в плен, хотя изо всех сил хотел умереть. Одним из первых в этом бою погиб Тимофей Наза­рович Сабель­ников.

Этот день был для Щуся особенно тревожным. Перебив штрафную роту, немцы начали ликви­дацию парти­зан­ского отряда. Бой длился часа два, к его концу в небе загу­дели само­лёты, нача­лась выброска десанта. Операция эта прово­ди­лась так бездарно, что отборный, тщательно обученный десантный отряд из 1800 человек погиб, так и не долетев до земли. Щусь понимал, что теперь немцы возь­мутся за его отряд. Вскоре ему доло­жили, что тяжело ранен Коля Рындин. Щусь по теле­фону вызвал Лёшку Шеста­кова и поручил ему пере­пра­вить Колю на тот берег. К лодке Колю Рындина тащило целое отде­ление. Васконян оттолкнул лодку и долго стоял на берегу, словно прощаясь. Пристав к левому берегу, Лешка еле доволок ране­ного до медсан­бата.

Лёшкино путе­ше­ствие за реку не оста­лось неза­ме­ченным. Почти все теле­фонные линии, проло­женные с левого берега, умолкли. Начальник связи приказал Шеста­кову пере­пра­вить связь с одного берега на другой. Майор Зарубин понимал, что Лешку застав­ляют делать чужую работу, но промолчал, предо­ставляя солдату решать самому. Взяв в лодку нескольких раненых, Лешка с трудом добрался до левого берега. Дали ему катушку кабеля и двух помощ­ников, которые не умели плавать. Когда поплыли обратно, было уже светло. Немцы начали обстре­ли­вать лодку, как только она оказа­лась на сере­дине реки, где туман уже поднялся. Гнилое, утлое судё­нышко пере­вер­ну­лось, Лешкины помощ­ники сразу пошли ко дну, сам Лешка успел отплыть в сторону. Он изо всех сил работал ногами, пытаясь добраться до берега и при этом не думать о мерт­вецах, которые лежат на дне реки. Из последних сил Лешка достиг песча­ного берега. Двое бойцов схва­тили его за руки, отта­щили под прикрытие яра. Предо­став­ленный самому себе, Шестаков заполз в укрытие и потерял сознание. Поза­бо­тился о нём Лёха Булдаков.

Открыв глаза, Шестаков увидел перед собой физио­номию Зелен­цова-Шоро­хова. Он сообщил, что идёт бой, под высотой Сто немцы доби­вают бата­льон Щуся. Подняв­шись, Лешка доложил Зару­бину, что связь нала­дить не удалось, и попросил разре­шения нена­долго отойти. Куда и зачем — майор не спросил. Лёшка перешёл Чере­винку и стал тихо проби­раться вверх по течению. Дальше по оврагу Лешка обна­ружил немецкий наблю­да­тельный пункт. Немного дальше он обна­ружил место, где русский отряд наткнулся на немцев. Среди погибших были Васконян и его верный напарник Тетёркин.

Тем временем к Зару­бину пришел подпол­ковник Славутич. Он просил майора выде­лить ему людей, чтобы взять немецкий наблю­да­тельный пункт. Зарубин послал Фини­фа­тьева, Манс­урова, Шоро­хова и подо­спев­шего Шеста­кова. Во время этой операции подпол­ковник Славутич и Манс­уров погибли, Фини­фа­тьев был ранен. От пленных немев узнали, что враже­ский штаб распо­ло­жился в селе Великие Криницы. В поло­вине пятого начался артналёт на высоту Сто, орудия бомбили село, превращая его в руины. К вечеру высота была взята. На правый берег пере­брался начальник штаба Понай­отов — сменить Зару­бина, привёз немного еды. В лодку майора несли, идти самому уже не было сил. Всю ночь на берегу сидели и лежали раненые, надеясь, что лодка придёт и за ними.

Отец Нельки Зыковой, котельщик из Крас­но­яр­ского паро­воз­ного депо, был объявлен врагом народа и расстрелян без суда и след­ствия. Мать, Авдотья Матве­евна, оста­лась с четырьмя дочками. Самой красивой и здоровой из них была Нелька. Крёстный Нельки, врач Порфирь Дани­лович, пристроил её на курсы медсе­стёр. На фронт Нелька попала сразу после начала войны и встре­тила Фаю. У Фаи была жуткая тайна: всё её тело, от шейки до щико­лоток, было покрыто густой шерстью. Её роди­тели, артисты областной оперетты, беспечно назы­вали Фаю обезьянкой. Нели полю­била Фаю как сестру, опекала и защи­щала её как могла. Фая уже не могла обхо­диться без подруги.

Ночью Шорохов сменил Шеста­кова у теле­фона. На войне Шорохов чувствовал себя хорошо, как будто вышел на риско­ванное дело. Был он сыном раску­ла­чен­ного крестья­нина Маркела Жердя­кова из помор­ского села Студенец. В дальнем углу памяти отпе­ча­та­лось: бежит он, Никитка Жердяков, за подводой, а отец настё­ги­вает коня. Его подо­брали рабочие торфо­за­го­то­ви­тель­ного посёлка, дали в руки лопату. Прора­ботав два года, он попал в компанию зэков-блат­няков, и пошло-поехало: тюрьма, этап, лагерь. Потом побег, грабёж, первое убий­ство, снова тюрьма, лагерь. К этой поре Никитка сделался лагерным волком, сменил несколько фамилий — Жердяков, Черемных, Зеленцов, Шорохов. У него была одна цель: выжить, достать трибу­наль­ного судью Анисима Аниси­мо­вича и всадить нож во врага своего.

Вскоре на плац­дарм пере­пра­вили сотню бойцов, несколько ящиков патронов и гранат, немного еды. Всё это вытре­бовал Беска­пу­стин. Щусь занял крепкий блиндаж, отбитый у немцев. Он понимал, что это нена­долго. Утром на бата­льон Щуся, с которым была нала­жена временная связь, снова стали насе­дать немцы, отрезая запасной путь к реке. И в этот гибельный час из-за реки донёсся блеющий голос началь­ника полит­от­дела Лазаря Исако­вича Мусёнка. Занимая драго­ценную связь, он начал зачи­ты­вать статью из газеты «Правда». Первым не выдержал Щусь. Чтобы предот­вра­тить конфликт, вмешался Беска­пу­стин, отключил линию.

День прошёл в непре­рывных боях. Противник очистил высоту Сто, потеснил реденькое русское войско. На левом берегу накап­ли­ва­лось большое войско, но для чего — никто не знал. Утро выда­лось сума­тошное. Где-то в верхо­вьях реки немцы раздол­бали баржу с сахарной свеклой, тече­нием овощи прибило к плац­дарму и с утра нача­лась «уборка урожая». Весь день шли бои в воздухе над плац­дармом. Особенно сильно доста­лось остаткам первого бата­льона. Наконец на землю опустился долго­жданный вечер. Допущен был до работы с непо­корным берегом начальник полит­от­дела дивизии Мусёнок. Этот человек, нахо­дясь на войне, совер­шенно не знал её. Беска­пу­стин из последних сил сдер­живал своих коман­диров.

Лёха Булдаков мог думать только о еде. Он пытался вспо­ми­нать родную Покровку, отца, но мысли снова свора­чи­вали к еде. Наконец он решил раздо­быть что-нибудь у немцев и реши­тельно шагнул в темноту. В самый глухой час ночи в Чере­винку свали­лись Булдаков и Шорохов, волоча за собой три немецких ранца, полных провизии, разде­лили её на всех.

С утра немцы прекра­тили активные действия. Из штаба дивизии потре­бо­вали восста­но­вить поло­жение. На исходе сил полковник Беска­пу­стин решил контр­ата­ко­вать против­ника. Чины из штаба полка, громко ругаясь, соби­рали по берегу людей. Булдаков не хотел остав­лять Фини­фа­тьева, словно чувствовал, что больше его не увидит. Во время дневной бомбар­ди­ровки осел высокий берег реки и похо­ронил под собой сотни людей, там погиб и Фини­фа­тьев.

Полк Беска­пу­стина пона­чалу имел успех, но потом беска­пу­стинцы нарва­лись на зами­ни­ро­ванный склон высоты Сто. Солдаты побро­сали оружие и рину­лись обратно к реке. К исходу вторых суток у Беска­пу­стина оста­лось всего около тысячи здоровых солдат, да у Щуся в бата­льоне с полты­сячи. В полдень опять начали атаку. Будь Булда­кову сапоги впору, он давно бы добежал до враже­ского пуле­мёта, но был он в тесных ботинках, привя­занных к ногам бечё­воч­ками. Лёха свалился в пуле­мётное гнездо с тыла. Уже без маски­ровки он шёл на звук пуле­мёта и был так сосре­до­точен на цели, что не заметил ниши, прикрытой плащ-палаткой. Из ниши выскочил немецкий офицерик и разрядил обойму писто­лета в спину Булда­кову. Лёха хотел кинуться на него, но потерял драго­ценное мгно­вение из-за тесных ботинок. Услыхав за спиной выстрелы, опытная пара пуле­мёт­чиков — Гольбах и Кузем­пель — подумав, что русские их обошли, броси­лись наутёк.

Булдаков был жив и начинал ощущать себя. Прошедший день плац­дарма был каким-то особенно психозным. Много было неожи­данных схваток, неоправ­данных потерь. Отча­яние, даже безумие, охва­ты­вало воюющих на Вели­ко­кры­ницком плац­дарме, и силы проти­во­бор­ству­ющих сторон были уже на исходе. Только упрям­ство застав­ляло русских держаться за этот берег реки. К вечеру над плац­дармом пролился дождь, который оживил Булда­кова, придал ему сил. Он со стоном пере­вер­нулся на живот и пополз к реке.

Непро­ни­ца­емое облако вшей накрыло людей на плац­дарме. Над рекой густым облаком плавал тяжёлый запах разла­га­ю­щихся утоп­лен­ников. Высоту Сто снова пришлось оста­вить. Немцы били по всему, что пыта­лось двигаться. А по всё ещё рабо­та­ющей линии связи просили потер­петь. Насту­пила ночь, Шестаков заступил на очередное дежур­ство. Немцы густо палили по перед­нему краю. Лешка уже несколько раз выходил на линию — обры­вало связь. Когда он в очередной раз восста­нав­ливал линию, его смах­нуло в овраг взрывом мины. До дна оврага Лешка не долетел, упал на один из уступов и потерял сознание. Уже под утро Шорохов обна­ружил, что Лешка пропал. Нашел он Шеста­кова в овраге. Лёшка сидел, сжимая в кулаке конец провода, лицо его было изуро­до­вано взрывом. Шорохов восста­новил связь, вернув­шись к теле­фону, доложил Понай­о­тову, что Лешка погиб. Понай­отов погнал упира­ю­ще­гося Шоро­хова за Лешкой, добился, чтобы с другого берега за ране­ными прислали лодку. Нелька быстро орга­ни­зо­вала пере­праву. Подойдя через неко­торое время к лодке, она обна­ру­жила там ране­ного чело­века. Он лежал, пере­кинув руки за борт. Это был Булдаков. Несмотря на пере­груз, Неля забрала его с собой.

Около полудня, вверх по реке кило­метрах в десяти от плац­дарма нача­лась артпод­го­товка. Совет­ское коман­до­вание ещё раз начи­нало новое наступ­ление с учётом прежних ошибок. На этот раз нано­сился мощный удар. На реке начи­на­лось возве­дение пере­правы. Начи­на­лось то, что в газетах назовут битвой за реку. На рассвете ниже по реке также зате­я­лась пере­права. Остаткам подраз­де­лений Вели­ко­кры­ниц­кого плац­дарма велено было идти на соеди­нение с сосе­дями. Все, кто мог двигаться, пошли в бой. Впереди с писто­летом в руках шёл Щусь. Навстречу им толпой хлынули бойцы нового плац­дарма.

В хуторке, где оста­лось несколько выго­ревших хат, солдатам разда­вали еду, табак, мыло. Подвязяв под рыльцем укоро­ченную плащ-палатку, по берегу летал Мусёнок. На окраине хутора, в пустой полу­об­го­релой хате, на соломе спали уцелевшие в боях офицеры. Мусёнок залетел и сюда, устроил скандал по поводу отсут­ствия часо­вого. Щусь не выдержал, опять нагрубил началь­нику полит­от­дела дивизии. Работая корре­спон­дентом «Правды», Мусёнок писал разносные статьи о врагах народа, и загнал в лагеря немало людей. В дивизии Мусёнка нена­ви­дели и боялись. Он это прекрасно знал и лез в каждую дырку. Жил Мусёнок по царски, в его личном распо­ря­жении было четыре машины. В кузове одной из них было обору­до­вано жильё, где хозяй­ни­чала маши­нистка Изольда Кази­ми­ровна Холедыс­ская, краса­вица из репрес­си­ро­ванной поль­ской семьи, которая уже имела орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». У Нельки было только две медали «За отвагу».

Отчи­тывая Щуся, боевого коман­дира, как маль­чишку, Мусёнок никак не мог оста­но­виться. Он не видел остек­ле­невших глаз капи­тана и иска­жённое судо­рогой лицо. Плохо знал товарищ Мусёнок этих издер­ганных трудяг-офицеров. Если бы знал — не полез бы в эту хату. Зато их отлично знал Беска­пу­стин, и ему не нрави­лось мрачное молчание Щуся. Неко­торое время спустя Щусь отыскал машину Мусёнка. Его шофёр Брыкин люто нена­видел своего началь­ника, и по просьбе Щуся охотно отлу­чился за газовым ключём на всю ночь. Поздно вечером Щусь вернулся к машине и обна­ружил, что Мусёнок уже сладко спит. Щусь залез в кабину и повёл машину прямо к минному полю. Выбрал некрутой уклончик, разо­гнал машину и легко спрыгнул. Прогремел мощный взрыв. Щусь вернулся в хату и спокойно уснул.

На правом берегу реки хоро­нили павших бойцов, стас­ки­вали бесчис­ленные трупы в огромную яму. На левом берегу проис­хо­дили пышные похо­роны погиб­шего началь­ника полит­от­дела гвар­дей­ской дивизии. Рядом с роскошным позо­ло­ченным гробом стояла Изольда Кази­ми­ровна в чёрном кружевном платке. Звучала камерная музыка и прочув­ство­ванные речи. Над рекой вырос холм с ворохом цветов и дере­вянным обелиском. За рекой же запол­ня­лись чело­ве­че­ским месивом всё новые ямы. Через несколько лет на этом месте возникнет руко­творное море, а к могиле Мусёнка пионеры и вете­раны войны станут возла­гать венки.

Скоро совет­ские войска пере­пра­вятся через Великую реку и соединят все четыре плац­дарма. Немцы стянут сюда свои основные силы, русские же прорвут фронт в отда­лении от этих четырёх плац­дармов. Войска вермахта ещё будут пере­хо­дить в контр­на­ступ­ление. Крепко попадёт корпусу Лахо­нина. Сам Лахонин получит долж­ность коман­ду­ю­щего армией и заберёт под своё крыло дивизию Щуся. Полковник Беска­пу­стин Авдей Кондра­тьевич выйдет в гене­ралы. Ещё раз будет ранена Нелька Зыкова. В её отсут­ствие наложит на себя руки верная подруга Фая. Комроты Яшкин и подпол­ковник Зарубин получат звание Героев и будут комис­со­ваны по инва­лид­ности. Обес­кровив против­ника в осенних боях, два могучих фронта начнут глубокий охват враже­ских войск. Отступ­ление в зимних усло­виях превра­тится в пани­че­ское бегство. Голодные, больные, накрытые облаком вшей, будут чуже­земцы поги­бать тыся­чами, и наконец их растопчут, раздавят гусе­ни­цами танков, разнесут в клочья снаря­дами пресле­ду­ющие их совет­ские войска.

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 5.097 ms