Людочка

Краткое содержание рассказа
Читается за 30 минут(ы)

Лет пятна­дцать назад автор услышал эту историю, и сам не знает почему, она живет в нем и жжет сердце. «Может, все дело в её удру­ча­ющей обыден­ности, в её обез­ору­жи­ва­ющей простоте?» Кажется автору, что героиню звали Людочкой. Роди­лась она в небольшой выми­ра­ющей дере­веньке Вычуган. Роди­тели — колхоз­ники. Отец от угне­та­ющей работы спился, был суетлив и туповат. Мать боялась за буду­щего ребенка, поэтому поста­ра­лась зачать в редкий от мужниных пьянок перерыв. Но девочка, «ушиб­ленная нездо­ровой плотью отца, роди­лась слабенькой, болез­ненной и плак­сивой». Росла вялой, как придо­рожная трава, редко смея­лась и пела, в школе не выхо­дила из троечниц, хотя была молча­ливо-стара­тельной. Отец из жизни семьи исчез давно и неза­метно. Мать и дочь без него жили свободнее, лучше, бодрее. В их доме время от времени появ­ля­лись мужики, «один трак­то­рист из сосед­него леспром­хоза, вспахав огород, крепко отобедав, задер­жался на всю весну, врос в хозяй­ство, начал его отла­жи­вать, укреп­лять и умно­жать. Ездил на работу на мото­цикле за семь верст, брал с собой ружье и часто привозил то битую птицу, то зайца. «Посто­ялец никак не отно­сился к Людочке: ни хорошо, ни плохо». Он, каза­лось, не замечал её. А она его боялась.

Когда Людочка закон­чила школу, мать отпра­вила её в город — нала­жи­вать свою жизнь, сама же собра­лась пере­ез­жать в леспромхоз. «На первых порах мать пообе­щала помо­гать Людочке день­гами, картошкой и чем Бог пошлет — на старости лет, глядишь, и она им поможет».

Людочка прие­хала в город на элек­тричке и первую ночь провела на вокзале. Утром пришла в привок­зальную парик­махер­скую сделать завивку, маникюр, хотела еще покра­сить волосы, но старая парик­махерша отсо­ве­то­вала: у девушки и без того слабенькие волосы. Тихая, но по-дере­венски сноро­ви­стая, Людочка пред­ло­жила подмести парик­махер­скую, кому-то развела мыло, кому-то салфетку подала и к вечеру вызнала все здешние порядки, подка­ра­у­лила пожилую парик­махершу, отсо­ве­то­вавшую ей краситься, и попро­си­лась к ней в ученицы.

Гаври­ловна внима­тельно осмот­рела Людочку и её доку­менты, пошла с ней в горком­мунхоз, где офор­мила девушку на работу учеником парик­махера, и взяла к себе жить, поставив нехитрые условия: помо­гать по дому, дольше один­на­дцати не гулять, парней в дом не водить, вино не пить, табак не курить, слушаться во всем хозяйку и почи­тать её как родную мать. Вместо платы за квар­тиру пусть с леспром­хоза привезут машину дров. «Покуль ты ученицей будешь — живи, но как мастером станешь, в обще­житку ступай, Бог даст, и жизнь устроишь... Если обрю­ха­теешь, с места сгоню. Я детей не имела, пискунов не люблю...» Она преду­пре­дила жилицу, что в распо­го­дицу мается ногами и «воет» по ночам. Вообще, для Людочки Гаври­ловна сделала исклю­чение: с неко­торых пор она не брала квар­ти­рантов, а девиц тем более. Когда-то, еще в хрущев­ские времена, жили у нее две студентки финан­со­вого техни­кума: крашеные, в брюках... пол не мели, посуду не мыли, не разли­чали свое и чужое — ели хозяй­ские пирожки, сахар, что вырас­тало на огороде. На заме­чание Гаври­ловны девицы обозвали её «эгоисткой», а она, не поняв неиз­вест­ного слова, обру­гала их по матушке и выгнала. И с той поры пускала в дом только парней, быстро приучала их к хозяй­ству. Двоих, особо толковых, научила даже гото­вить и управ­ляться с русской печью.

Людочку Гаври­ловна пустила оттого, что угадала в ней дере­вен­скую родню, не испор­ченную еще городом, да и стала тяго­титься одино­че­ством на старости лет. «Свалишься — воды подать некому».

Людочка была послушной девушкой, но учение шло у нее туго­вато, цирюльное дело, казав­шееся таким простым, дава­лось с трудом, и, когда минул назна­ченный срок обучения, она не смогла сдать на мастера. В парик­махер­ской Людочка прира­ба­ты­вала еще и убор­щицей и оста­лась в штате, продолжая прак­тику, — стригла под машинку призыв­ников, корнала школь­ников, фасонные же стрижки училась делать «на дому», подстригая под расколь­ников стра­шенных модников из поселка Вэпэ­вэрзэ, где стоял дом Гаври­ловны. Соору­жала прически на головах верт­лявых диско­течных девочек, как у загра­ничных хит-звезд, не беря за это никакой платы.

Гаври­ловна сбыла на Людочку все домашние дела, весь хозяй­ственный обиход. Ноги у старой женщины болели все сильнее, и у Людочки щипало глаза, когда она втирала мазь в иско­ре­женные ноги хозяйки, дора­ба­ты­ва­ющей последний год до пенсии. Запах от мази был такой лютый, крики Гаври­ловны такие душе­раз­ди­ра­ющие, что тара­каны разбе­жа­лись по соседям, мухи померли все до единой. Гаври­ловна жало­ва­лась на свою работу, сделавшую её инва­лидом, а потом утешала Людочку, что не оста­нется та без куска хлеба, выучив­шись на мастера.

За помощь по дому и уход в старости Гаври­ловна обещала Людочке сделать посто­янную прописку, запи­сать на нее дом, коли девушка и дальше будет так же скромно себя вести, обиха­жи­вать избу, двор, гнуть спину в огороде и доглядит её, старуху, когда она совсем обез­но­жеет.

С работы Людочка ездила на трамвае, а потом шла через поги­ба­ющий парк Вэпэ­вэрзэ, по-чело­ве­чески — парк вагоно-паро­воз­ного депо, поса­женный в 30-е годы и погуб­ленный в 50-е. Кому-то взду­ма­лось проло­жить через парк трубу. Выко­пали канаву, провели трубу, но зако­пать забыли. Черная с изги­бами труба лежала в распа­ренной глине, шипела, парила, бурлила горячей бурдой. Со временем труба засо­ри­лась, и горячая речка текла поверху, кружа радужно ядовитые кольца мазута и разный мусор. Деревья высохли, листва обле­тела. Лишь тополя, корявые, с лопнувшей корой, с рога­тыми сучьями на вершине, опер­лись лапами корней о земную твердь, росли, сорили пух и осенями роняли вокруг осыпанные древесной чесоткой листья.

Через канаву пере­брошен мосток с пери­лами, которые ежегодно ломали и по весне обнов­ляли заново. Когда паро­возы заме­нили тепло­во­зами, труба совер­шенно засо­ри­лась, а по канаве все равно текло горячее месиво из грязи и мазута. Берега поросли всяким дурно­ле­сьем, кое-где стояли чахлые березы, рябины и липы. Проби­ва­лись и елки, но дальше младен­че­ского возраста дело у них не шло — их срубали к Новому году догад­ливые жители поселка, а сосенки общи­пы­вали козы и всякий блуд­ливый скот. Парк выглядел словно «после бомбежки или наше­ствия неустра­шимой враже­ской конницы». Кругом стояла посто­янная вонь, в канаву бросали щенят, котят, дохлых поросят и все, что обре­ме­няло жителей поселка.

Но люди не могут суще­ство­вать без природы, поэтому в парке стояли желе­зо­бе­тонные скамейки — дере­вянные момен­тально ломали. В парке бегали ребя­тишки, води­лась шпана, которая развле­ка­лась игрой в карты, пьянкой, драками, «иногда насмерть». «Имали они тут и девок...» Верхо­водил шпаной Артемка-мыло, с вспе­ненной белой головой. Людочка сколько ни пыта­лась усми­рить лохмотья на буйной голове Артемки, ничего у нее не полу­ча­лось. Его «кудри, издали напо­ми­навшие мыльную пену, изблизя оказа­лись что липкие рожки из вокзальной столовой — сварили их, бросили комком в пустую тарелку, так они, слип­шиеся, неподъ­емно и лежали. Да и не ради прически приходил парень к Людочке. Как только её руки стано­ви­лись заня­тыми ножни­цами и расческой, Артемка начинал хватать её за разные места. Людочка сначала увер­ты­ва­лась от хватких рук Артемки, а когда не помогло, стук­нула его машинкой по голове и пробила до крови, пришлось лить йод на голову «ухажо­ри­стого чело­века». Артемка заулю­люкал и со свистом стал ловить воздух. С тех пор «домо­гания свои хули­ган­ские прекратил», более того, шпане повелел Людочку не трогать.

Теперь Людочка никого и ничего не боялась, ходила от трамвая до дома через парк в любой час и любое время года, отвечая на привет­ствие шпаны «свой­ской улыбкой». Однажды атаман-мыло «зачалил» Людочку в центральный город­ской парк на танцы в загон, похожий на звериный.

«В загоне-зверинце и люди вели себя по-звери­ному... Беси­лось, неистов­ство­вало стадо, творя из танцев телесный срам и бред... Музыка, помогая стаду в бесов­стве и дикости, билась в судо­рогах, трещала, гудела, грохо­тала бара­ба­нами, стонала, выла».

Людочка испу­га­лась проис­хо­дя­щего, заби­лась в угол, искала глазами Артемку, чтобы засту­пился, но «мыло измы­лился в этой бурлящей серой пене». Людочку выхватил в круг хлыщ, стал нахаль­ни­чать, она едва отби­лась от кава­лера и убежала домой. Гаври­ловна нази­дала «посто­ялку», что ежели Людочка «сдаст на мастера, опре­де­лится с профес­сией, она безо всяких танцев найдет ей подхо­дя­щего рабо­чего парня — не одна же шпана живет на свете...». Гаври­ловна уверяла — от танцев одно безоб­разие. Людочка во всем с ней согла­ша­лась, считала, ей очень повезло с настав­ницей, имеющей богатый жизненный опыт.

Девушка варила, мыла, скребла, белила, красила, стирала, гладила и не в тягость ей было содер­жать в полной чистоте дом. Зато если замуж выйдет — все она умеет, во всем само­сто­я­тельной хозяйкой может быть, и муж её за это любить и ценить станет. Недо­сы­пала Людочка часто, чувство­вала слабость, но ничего, это можно пере­жить.

Той порой вернулся из мест совсем не отда­ленных всем в округе известный человек по прозванию Стрекач. С виду он тоже напо­минал черного узко­гла­зого жука, правда, под носом вместо щупалец-усов у Стре­кача была какая-то грязная нашлепка, при улыбке, напо­ми­на­ющей оскал, обна­жа­лись испор­ченные зубы, словно из цементных крошек изго­тов­ленные. Порочный с детства, он еще в школе зани­мался разбоем — отнимал у малышей «сереб­рушки, пряники», жвачку, особенно любил в «блес­кучей обертке». В седьмом классе Стрекач уже таскался с ножом, но отби­рать ему ни у кого ничего не надо было — «малое насе­ление поселка прино­сило ему, как хану, дань, все, что он велел и хотел». Вскоре Стрекач кого-то порезал ножом, его поста­вили на учет в милицию, а после попытки изна­си­ло­вания почта­льонки получил первый срок — три года с отсрочкой приго­вора. Но Стрекач не угомо­нился. Громил соседние дачи, грозил хозя­евам пожаром, поэтому владельцы дач начали остав­лять выпивку, закуску с поже­ла­нием: «Миленький гость! Пей, ешь, отдыхай — только, ради Бога, ничего не поджигай!» Стрекач прожи­ровал почти всю зиму, но потом его все же взяли, он сел на три года. С тех пор обре­тался «в испра­ви­тельно-трудовых лагерях, время от времени прибывая в родной поселок, будто в заслу­женный отпуск. Здешняя шпана гужом тогда ходила за Стре­качом, наби­ра­лась ума-разума», почитая его вором в законе, а он не гнушался, по-мелкому пощи­пывал свою команду, играя то в картишки, то в напер­сток. «Тревожно жилось тогда и без того всегда в тревоге пребы­ва­ю­щему насе­лению поселка Вэпэр­вэзэ. В тот летний вечер Стрекач сидел на скамейке, попивая дорогой коньяк и маясь без дела. Шпана обещала: «Не психуй. Вот массы с танцев повалят, мы тебе цыпушек наймам. Сколько захо­чешь...»

Вдруг он увидел Людочку. Артемка-мыло попы­тался замол­вить за нее слово, но Стрекач и не слушал, на него нашел кураж. Он поймал девушку за поясок плаща, старался усадить на колени. Она попы­та­лась отде­латься от него, но он кинул её через скамейку и изна­си­ловал. Шпана нахо­ди­лась рядом. Стрекач заставил и шпану «испач­каться», чтобы не один он был винов­ником. Увидя растер­занную Людочку, Артемка-мыло оробел и попы­тался натя­нуть на нее плащ, а она, обезумев, побе­жала, крича: «Мыло! Мыло!» Добежав до дома Гаври­ловны, Людочка упала на ступеньках и поте­ряла сознание. Очну­лась на стареньком диване, куда дота­щила её сердо­больная Гаври­ловна, сидящая рядом и утешавшая жиличку. Придя в себя, Людочка решила ехать к матери.

В деревне Вычуган «оста­лось двa целых дома. В одном упрямо дожи­вала свой век старуха Вычу­га­ниха, в другом — мать Людочки с отчимом». Вся деревня, задох­нув­шаяся в дико­росте, с едва натоп­танной тропой, была в зако­ло­ченных окнах, пошат­нув­шихся скво­реч­никах, дико разрос­ши­мися меж изб топо­лями, чере­му­хами, осинами. В то лето, когда Людочка закон­чила школу, старая яблоня дала небы­валый урожай красных наливных яблок. Вычу­га­ниха стра­щала: «Ребя­тишки, не ешьте эти яблоки. Не к добру это!» «И однажды ночью живая ветка яблони, не выдержав тяжести плодов, обло­ми­лась. Голый, плоский ствол остался за рассту­пив­ши­мися домами, словно крест с обло­манной попе­ре­чиной на погосте. Памятник умира­ющей русской дере­веньке. Еще одной. «Эдак вот, — проро­чила Вычу­га­ниха, — одинова середь России кол вобьют, и помя­нуть её, нечи­стой силой изве­денную, некому будет...» Жутко было бабам слушать Вычу­га­ниху, они неумело моли­лись, считая себя недо­стой­ными милости Божьей.

Людоч­кина мать тоже стала молиться, только на Бога и оста­ва­лась надежда. Людочка хихик­нула на мать и схло­по­тала затре­щину.

Вскоре умерла Вычу­га­ниха. Отчим Людочки кликнул мужиков из леспром­хоза, они свезли на трак­торных санях старуху на погост, а помя­нуть не на что и нечем. Людоч­кина мать собрала кое-что на стол. Вспо­ми­нали, что Вычу­га­ниха была последней из рода вычуган, осно­ва­телей села.

Мать стирала на кухне, увидев дочь, стала выти­рать о передник руки, прило­жила их к боль­шому животу, сказала, что кот с утра «намывал гостей», она еще удив­ля­лась: «Откуда у нас им быть? А тут эвон что!» Огля­дывая Людочку, мать сразу поняла — с дочерью случи­лась беда. «Ума боль­шого не надо, чтобы смек­нуть, какая беда с нею случи­лась. Но через эту... неиз­беж­ность все бабы должны пройти... Сколько их ещё, бед-то, впереди...» Она узнала, дочь прие­хала на выходные. Обра­до­ва­лась, что подко­пила к её приезду сметану, отчим меду накачал. Мать сооб­щила, что вскоре пере­ез­жает с мужем в леспромхоз, только «как рожу...». Смущаясь, что на исходе четвер­того десятка реши­лась рожать, объяс­нила: «Сам ребенка хочет. Дом в поселке строит... а этот продадим. Но сам не возра­жает, если на тебя его пере­пишем...» Людочка отка­за­лась: «Зачем он мне». Мать обра­до­ва­лась, может, сотен пять дадут на шифер, на стекла.

Мать запла­кала, глядя в окно: «Кому от этого разора польза?» Потом она пошла дости­ры­вать, а дочь послала доить корову и дров принести. «Сам» должен прийти с работы поздно, к его приходу успеют сварить похлебку. Тогда и выпьют с отчимом, но дочь отве­тила: «Я не научи­лась еще, мама, ни пить, ни стричь». Мать успо­коила, что стричь научится «когда-нито». Не боги горшки обжи­гают.

Людочка заду­ма­лась об отчиме. Как он трудно, однако азартно врастал в хозяй­ство. С маши­нами, мото­рами, ружьем управ­лялся легко, зато на огороде долго не мог отли­чить один овощ от другого, сенокос воспри­нимал как балов­ство и праздник. Когда закон­чили метать стога, мать убежала гото­вить еду, а Людочка — на реку. Возвра­щаясь домой, она услы­шала за обмыском «звериный рокот». Людочка очень удиви­лась, увидев, как отчим — «мужик с бритой, седе­ющей со всех сторон головой, с глубо­кими бороз­дами на лице, весь в наколках, приса­ди­стый, длин­но­рукий, хлопая себя по животу, вдруг забегал впри­прыжку по отмели, и хриплый рев радости истор­гался из сгорев­шего или пере­ржав­лен­ного нутра мало ей знако­мого чело­века», — Людочка начала дога­ды­ваться, что у него не было детства. Дома она со смехом расска­зы­вала матери, как отчим резвился в воде. «Да где ж ему было купанью-то обучиться? С мало­лет­ства в ссылках да в лагерях, под конвоем да охран­ским доглядом в казенной бане. У него жизнь-то ох-хо-хо... — Спохва­тив­шись, мать постро­жела и, словно кому-то дока­зывая, продол­жала: — Но человек он поря­дочный, может, и добрый».

С этого времени Людочка пере­стала бояться отчима, но ближе не стала. Отчим близко к себе никого не допускал.

Сейчас вдруг поду­ма­лось: побе­жать бы в леспромхоз, за семь верст, найти отчима, присло­ниться к нему и выпла­каться на его грубой груди. Может, он её и погладит по голове, пожа­леет... Неожи­данно для себя решила уехать с утренней элек­тричкой. Мать не удиви­лась: «Ну что ж... коли надо, дак...» Гаври­ловна не ждала быст­рого возвра­щения жилички. Людочка объяс­нила, что роди­тели пере­ез­жают, не до нее. Она увидела две вере­вочки, приде­ланные к мешку вместо лямок, и запла­кала. Мать сказы­вала, что привя­зы­вала эти вере­вочки к люльке, совала ногу в петлю и зыбала ногой... Гаври­ловна испу­га­лась, что Людочка плачет? «Маму жалко». Старуха приго­рю­ни­лась, а её и пожа­леть некому, потом преду­пре­дила: Артемку-мыло забрали, лицо ему Людочка все расца­ра­пала... примета. Ему велено помал­ки­вать, шаче смерть. От Стре­кача и старуху преду­пре­дили, что если жиличка что лишнее пикнет, её гвоз­дями к столбу прибьют, а старухе избу спалят. Гаври­ловна жало­ва­лась, что у нее всех благ — угол на старости лет, она не может его лишиться. Людочка пообе­щала пере­браться в обще­житие. Гаври­ловна успо­коила: бандюга этот долго не нагу­ляет, скоро сядет опять, «а я тебя и созову обратно». Людочка вспом­нила, как, живя в совхозе, просту­ди­лась, откры­лось воспа­ление легких, её поло­жили в районную боль­ницу. Беско­нечной, длинной ночью она увидела умира­ю­щего парня, узнала от сани­тарки его нехитрую историю. Вербо­ванный из каких-то дальних мест, одинокий паренек простыл на лесо­секе, на виске выскочил фурункул. Неопытная фельд­ше­рица отру­гала его, что обра­ща­ется по всяким пустякам, а через день она же сопро­вож­дала парня, впав­шего в беспа­мят­ство, в районную боль­ницу. В боль­нице вскрыли череп, но сделать ничего не смогли — гной начал делать свое разру­ши­тельное дело. Парень умирал, поэтому его вынесли в коридор. Людочка долго сидела и смот­рела на муча­ю­ще­гося чело­века, потом прило­жила ладошку к его лицу. Парень посте­пенно успо­ко­ился, с усилием открыл глаза, попы­тался что-то сказать, но доно­си­лось лишь «усу-усу... усу...». Женским чутьем она угадала, он пыта­ется побла­го­да­рить её. Людочка искренне пожа­лела парня, такого моло­дого, одино­кого, наверное, и полю­бить никого не успев­шего, принесла табу­ретку, села рядом и взяла руку парня. Он с надеждой глядел на нее, что-то шептал. Людочка поду­мала, что он шепчет молитву, и стала помо­гать ему, потом устала и задре­мала. Она очну­лась, увидела, что парень плачет, пожала его руку, но он не ответил на её пожатие. Он постиг цену состра­дания — «совер­ши­лось еще одно привычное преда­тель­ство по отно­шению к умира­ю­щему». Предают, «предают его живые! И не его боль, не его жизнь, им свое стра­дание дорого, и они хотят, чтоб скорее кончи­лись его муки, для того, чтоб самим не мучиться». Парень отнял у Людочки свою руку и отвер­нулся — «он ждал от нее не слабого утешения, он жертвы от нее ждал, согласия быть с ним до конца, может, и умереть вместе с ним. Вот тогда свер­ши­лось бы чудо: вдвоем они сдела­лись бы сильнее смерти, восстали бы к жизни, в нем появился бы могучий порыв», открылся бы путь к воскре­сению. Но не было рядом чело­века, способ­ного пожерт­во­вать собой ради умира­ю­щего, а в одиночку он не одолел смерти. Людочка бочком, как бы уличенная в нехо­рошем поступке, краду­чись ушла к своей кровати. С тех пор не умол­кало в ней чувство глубокой вины перед покойным парнем-лесо­рубом. Теперь сама в горе и забро­шен­ности, она особо остро, совсем осязаемо ощутила всю отвер­жен­ность умира­ю­щего чело­века. Ей пред­стояло до конца испить чашу одино­че­ства, лука­вого чело­ве­че­ского сочув­ствия — простран­ство вокруг все сужа­лось, как возле той койки за боль­ничной облуп­ленной печью, где лежал умира­ющий парень. Людочка засты­ди­лась: «зачем она притво­ря­лась тогда, зачем? Ведь если бы и вправду была в ней готов­ность до конца остаться с умира­ющим, принять за него муку, как в старину, может, и в самом деле выяви­лись бы в нем неве­домые силы. Ну даже и не свер­шись чудо, не воскресни умира­ющий, все равно сознание того, что она способна... отдать ему всю себя, до послед­него вздоха, сделало бы её сильной, уверенной в себе, готовой на отпор злым силам». Теперь она поняла психо­ло­ги­че­ское состо­яние узников-одиночек. Людочка опять вспом­нила об отчиме: вот он небось из таких, из сильных? Да как, с какого места к нему подсту­питься-то? Людочка поду­мала, что в беде, в одино­че­стве все одина­ковы, и нечего кого-то стыдить и прези­рать.

В обще­житии мест пока не было, и девушка продол­жала жить у Гаври­ловны. Хозяйка учила жиличку «возвра­щаться в потемках» не через парк, чтобы «сара­но­палы» не знали, что она живет в поселке. Но Людочка продол­жала ходить через парк, где её однажды подло­вили парни, стра­щали Стре­качом, неза­метно подтал­кивая к скамейке. Людочка поняла, что они хотят. Она в кармане носила бритву, желая отре­зать «досто­ин­ство Стре­кача под самый корень». О страшной этой мести доду­ма­лась не сама, а услы­шала однажды о подобном поступке женщины в парик­махер­ской. Парням Людочка сказала, жаль, что нет Стре­кача, «такой видный кавалер». Она развязно заявила: отва­лите, маль­чики, пойду пере­оде­нусь в поно­шенное, не богачка. Парни отпу­стили её с тем, чтобы поскорее верну­лась, преду­пре­дили, чтобы не смела «шутить». Дома Людочка пере­оде­лась в старенькое платье, подпо­я­са­лась той самой вере­вочкой от своей люльки, сняла туфли, взяла лист бумаги, но не нашла ни ручки, ни каран­даша и выско­чила на улицу. По пути в парк прочи­тала объяв­ление о наборе юношей и девушек в лесную промыш­лен­ность. Промельк­нула спаси­тельная мысль: «Может, уехать?» «Да тут же другая мысль пере­била первую: там, в лесу-то, стрекач на стре­каче и все с усами». В парке она отыс­кала давно запри­ме­ченный тополь с корявым суком над тропинкой, захлест­нула на него вере­вочку, сноро­висто увязала петельку, пусть и тихоня, но по-дере­венски она умела многое. Людочка забра­лась на обломыш тополя, надела петлю на шею. Она мысленно прости­лась с родными и близ­кими, попро­сила прощения у Бога. Как все замкнутые люди, была довольно реши­тельной. «И тут, с петлей на шее, она тоже, как в детстве, зажала лицо ладо­нями и, оттолк­нув­шись ступ­нями, будто с высо­кого берега броси­лась в омут. Безбрежный и бездонный».

Она успела почув­ство­вать, как сердце в груди разбу­хает, кажется, разло­мает ребра и вырвется из груди. Сердце быстро устало, осла­бело, и тут же всякая боль и муки оста­вили Людочку...

Парни, ожида­ющие её в парке, стали уже ругать девушку, обма­нувшую их. Одного послали в разведку. Он крикнул прия­телям: «Когти рвем! Ко-огти! Она...» — Разведчик мчался прыж­ками от тополей, от света«. Позже, сидя в привок­зальном ресто­ране, он с нервным хохотком расска­зывал, что видел дрожащее и дерга­ю­щееся тело Людочки. Парни решили преду­пре­дить Стре­кача и куда-то уехать, пока их не «заба­ра­бали».

Хоро­нили Людочку не в родной брошенной деревне, а на город­ском клад­бище. Мать време­нами забы­ва­лась и голо­сила. Дома Гаври­ловна разры­да­лась: за дочку считала Людочку, а та что над собой сделала? Отчим выпил стакан водки и вышел на крыльцо поку­рить. Он пошел в парк и застал на месте всю компанию во главе со Стре­качом. Бандит спросил подо­шед­шего мужика, что ему надо. «Погля­деть вот на тебя пришел», — ответил отчим. Он рванул с шеи Стре­кача крест и бросил его в кусты. «Эт-то хоть не погань, обсосок! Бога-то хоть не лапайте, людям оставьте!» Стрекач пробовал пригро­зить мужику ножом. Отчим усмех­нулся и неуло­вимо-молние­носным движе­нием пере­хватил руку Стре­кача, вырвал её из кармана вместе с куском материи. Не дав бандиту опом­ниться, сгреб ворот рубашки вместе с фраком, поволок Стре­кача за шиворот через кусты, швырнул в канаву, в ответ раздался душе­раз­ди­ра­ющий вопль. Вытирая руки о штаны, отчим вышел на дорожку, шпана засту­пила ему дорогу. Он уперся в них взглядом. «Насто­я­щего, непри­ду­ман­ного пахана почув­ство­вали парни. Этот не пачкал штаны грязью, давно уже ни перед кем, даже перед самым грязным конвоем на колени не стано­вился». Шпана разбе­жа­лась: кто из парка, кто тащил полу­сва­рив­ше­гося Стре­кача из канавы, кто-то за «скорой» и сооб­щить полу­спив­шейся матери Стре­кача об участи, постигшей её сыночка, бурный путь кото­рого от детской испра­ви­тельно-трудовой колонии до лагеря стро­гого режима завер­шился. Дойдя до окраины парка, отчим Людочки споткнулся и вдруг увидел на сучке обрывок веревки. «Какая-то прежняя, до конца им самим не познанная сила высоко его подбро­сила, он поймался за сук, тот скрипнул и отва­лился». Подержав сук в руках, почему-то понюхав его, отчим тихо молвил: «Что же ты не обло­мился, когда надо?» Он искрошил его в куски, разбросав в стороны, поспешил к дому Гаври­ловны. Придя домой и выпив водки, засо­би­рался в леспромхоз. На почти­тельном рассто­янии за ним спешила и не поспе­вала жена. Он взял у нее пожитки Людочки, помог забраться по высоким ступенькам в вагон элек­трички и нашел свободное место. Мать Людочки сначала шептала, а потом в голос просила Бога помочь родить и сохра­нить хотя бы это дитя полно­ценным. Просила за Людочку, которую не сберегла. Потом «несмело поло­жила голову ему на плечо, слабо присло­ни­лась к нему, и пока­за­лось ей, или на самом деле так было, он приспу­стил плечо, чтоб ловчее и покойней ей было, и даже вроде бы локтем её к боку прижал, пригрел».

У мест­ного УВД так и недо­стало сил и возмож­но­стей раско­лоть Артемку-мыло. Со строгим преду­пре­жде­нием он был отпущен домой. С пере­пугу Артемка поступил в училище связи, в филиал, где учат лазить по столбам, ввин­чи­вать стаканы и натя­ги­вать провода; с испугу же, не иначе, Артемка-мыло скоро женился, и у него по-стаха­новски, быстрее всех в поселке, через четыре месяца после свадьбы наро­ди­лось куче­рявое дите, улыб­чивое и веселое. Дед смеялся, что «этот малый с плоской головой, потому что на свет Божий его выни­мали щипцами, уже и с папино мозго­вать не сумеет, с какого конца на столб влазить — не сооб­разит».

На четвертой полосе местной газеты в конце квар­тала появи­лась заметка о состо­янии морали в городе, но «Людочка и Стрекач в этот отчет не угодили. Началь­нику УВД оста­ва­лось два года до пенсии, и он не хотел портить поло­жи­тельный процент сомни­тель­ными данными. Людочка и Стрекач, не оста­вившие после себя никаких записок, имуще­ства, ценно­стей и свиде­телей, прошли в реги­стра­ци­онном журнале УВД по линии само­убийц... сдуру нало­живших на себя руки».

Источник:Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1997. — 896 с.


время формирования страницы 3.148 ms